Полнолуние

Его кровь отравила тебя и разрушала неокрепшую плоть, ты умирала, и тогда кое-кто спас тебя, влив неоскверненную кровь в твое сердце. Но ты забыла, что он сделал это не из чистого благородства. Теперь пришел черед расплаты.

Элеонора слушала его плавную речь с приоткрытым ртом, ловя каждое слово как воздух, которого ей явно не хватало. Сигарета тихо истлела в застывшей руке, и казалось, сейчас начнут тлеть пальцы, если бы они не были столь холодными. Элеонора выглянула из тени, и Эдгар увидел, какими светлыми у нее стали глаза – золотисто-карими, точно растаявший янтарь, но где-то в глубине затаился черный паучок страха.

– Прошу тебя, я не хочу умирать, – пробормотала Элеонора, – возьми ее или Джемми, если хочешь… но позволь мне жить дальше, уйди из памяти, оставь меня в покое! Ты обещал мне жизнь, пока жива она…

Эдгар ощущал стену страха, которую воздвиг перед ней, однако его цель – не запугать до полусмерти, а нечто другое.

– Я ошибся в тебе, моя дражайшая правнучка, – произнес он с металлом в голосе, – твоя вампирская ипостась действительно умерла при рождении моей Лауры. И мне противно сводить счеты с тем жалким существом, в которое ты превратилась, хотя, на мой взгляд, ты недостойна сострадания. А теперь выслушай мои условия: Лаура остается с тобой, по крайней мере пока.

При этих словах что-то невероятное всколыхнулось в Элеоноре: черты ее лица жестоко исказились, зрачки расширились, из глаз выплеснулся мрак.

– Что я слышу?! – процедила Элеонора настолько чужим голосом, что даже британский акцент исчез. – Так ты не заберешь ее? Тогда я ее убью, иначе она заберет меня. День за днем эта тварь терзает меня. Я теряю вкус к жизни! Это дитя моей смерти, в ней нет ничего от меня. Я родила ее тебе и не желаю больше видеть. И найду силы уничтожить, если ты ее не примешь.

Элеонора дышала неукротимой яростью. В ее лице не осталось ничего человеческого: даже веснушки погасли на бледной коже, а с губ исчезла искусственная краска. Она давно уже была духовно мертва, ее одушевляла лишь ненависть к той частице самой себя, что вышла из нее и зажила самостоятельной жизнью. И слепой страх перед тем, что эта новая маленькая жизнь поглотит ее собственную, обострял померкшие чувства Элеоноры и навязывал ей безжалостный нож возмездия.