Кто не спрятался, вылетит – не поймаешь

Так мог бы выразиться и Олег, но Лёва, в отличие от него, не шутил. Мариночка растерянно хихикнула, испугалась и не стала додумывать, что любимый имел в виду.

– Ну ладно, не в полицию, – осторожно продолжила жена, – хотя тебе там врагов находить было бы проще. Но почему не… ну не в политику, что ли? К известному человеку не подкрадёшься незамеченным.

– Мой Наставник… Мы обсуждали опасность провала в чужое время, он приказал мне в этом случае сделаться медиком.

– Чтобы научиться человеколюбию и милосердию?

– Возможно, таков и был замысел, – отвечал муж, целуя сизый ёжик на макушке у Мариночки.

 – Но, сокровище моё, ты же профессионал, сама понимаешь, что таким вещам в больнице не научишься. Чтобы развить в себе гуманизм, надо с людьми пореже встречаться. Монахом-отшельником стать. Художником-фрилансером. Сторожем на маяке.

– Что неизбежно наводит меня на мысль: надо бы одинокой, забытой маме позвонить. Ты всё ещё против того, чтобы ей показаться? Мама до сих пор уверена, что я тебя выдумала.

– А когда увидит – ясно, сразу поверит!

– Ты прав: позвонит на другой день, расспросить, сколько ты взял за то, чтобы сыграть мужа. Она – мой кафкианский отец. Помнишь «Приговор»? Кстати, тебе не кажется, что вон тот дядька у перехода исподтишка за нами наблюдает? И одежда у него какая-то новая. Будто бы он себе купил всё разом, в одном магазине, даже шапку и сапоги…

– Ты у меня умница. Поезжай домой одна, я попозже буду.

А вечером:

– Ну? Это был он?

– Кто? – окинув жену острым, как бритва, взглядом, холодно спрашивал Лёва.

Мариночка немного пугалась, что любимый разозлится на идиотские вопросы. Хотя глуповато бояться высоты, если уже падаешь. Она бегала на работу, как всегда, не поднимая глаз, но всё замечая. Ловко прятала газетные статьи о серии убийств в их районе. Переключала канал, едва заходила речь о полицейских расследованиях. И, даже когда застала Лёву с зеленоволосой Лилей из приёмного покоя, не обиделась, а только немного забеспокоилась.

Не залетела бы, дура малолетняя! Чернокнижье – ещё туда-сюда, но зарезанный на алтаре младенец, пусть даже чужой, мог бы навсегда отвратить от супружеского счастья.

Она извинялась перед мамой по телефону, мол, смены не совпадают, заняты, прийти не могут. Слышала: «Ясно! Каждый следующий муж хуже предыдущего!» – и сжимала кулаки, не смея возразить.

* * *

И вдруг Лариса Семёновна, по её же выражению, «загремела» в реанимацию: инсульт.