Уйти красиво и с деньгами

То, что она говорила и делала, надо было понимать не прямо, как есть, а совсем иначе. Если ее голос был медово ласков, значит, она сердилась. Надутые губы знаменовали игривую веселость. Она хохотала, когда бывала в бешенстве, и плакала в голос от удовольствия. Все эти странности интриговали и притягивали посторонних мужчин, зато домашним доставалась масса хлопот.

Борис Владимирович больше всех страдал от загадочного нрава супруги. С годами он научился понимать Аделаиду Петровну правильно, то есть наоборот. Но иногда бывали и промашки.

Тогда он получал тяжелую семейную сцену (рыдания, запертая дверь, дрожащая рука, из которой падает сувенирный кинжал, купленный в Кисловодске). Случалось принять и оплеуху на смуглую энергичную щеку.

Близнецы Аделаиду Петровну не выносили, прислуга боялась, собака Дамка при ее приближении угрюмо пряталась в конуру. Но в сущности Аделаида Петровна нисколько не была зла. Лиза это понимала. Она потупила глаза на бледные разводы платья госпожи Фрязиной и проговорила глупейшим голосом Красной Шапочки:

– Аделаида Петровна, тетя очень просит вас приютить меня сегодня.

У нас в комнатах мух морят каким-то шведским средством. Оно нехорошо пахнет.

– А как же общество, которое у вас собралось? Ведь сегодня четверг.

Тетя Анюта принимала, как всякая дама высокого тона, не когда попало, а по вторникам и четвергам. Аделаида Петровна это знала.

– Внизу все спокойно: там мух не было. Зато в спальнях… – вздохнула Лиза.

– И Балановский сегодня у вас?

– Нет.

Сегодня совсем мало народу, даже Пианович не зашел. А тетя Анюта проиграла в пикет три рубля.

Аделаида Петровна грустно улыбнулась пудреным лицом. Ей почему-то нравилось, когда у Анны Терентьевны случались оплошности и проигрыши. А инженера-путейца Балановского она числила жертвой своей красоты и жестокости. Считалось, что именно из-за несчастной любви Балановский оставил приличное общество. Теперь он пропадал ежедневно в какой-то дурной мужской компании, где пил, ел, пел, плясал вприсядку и закатывался к девочкам на Саперные улицы.

Одним словом, горевал.

– Хорошо, раз так, – нахмурилась Аделаида Петровна, что означало прояснение души. – Я велю постелить тебе у Марии на кушетке. Ты уж сама проследи, чтобы было удобно. Я устала до изнеможения. Покойной ночи.

Она медленно двинулась прочь. Вышитый стеклярусом водопад стекал с ее больших бедер и колыхался на подоле. В вырезе платья, меж лопаток, темнела черная бархатная родинка.