Мерцание зеркал старинных. Я рождена, чтобы стать свободной

– Я думаю, вы преувеличиваете…

Мать даже слушать меня не стала и, махнув рукой, безапелляционно добавила:

– Плохо ты ухаживаешь за им, дочка! Плохо, я говорю! Не как следует обихаживаешь сыночка мово. Ты, Наташка, гляди: не одумаисся, заберу его обратно домой! Найду ему в деревне девку – у-у-ух, работящую!

Я согласно кивнула и улыбнулась, а про себя подумала: «Господи, хоть бы тебя черти унесли туда, откуда принесли, да с сыночком вместе! Как я была бы счастлива! Рожи ваши видеть уже не могу!»

Я села в папино кресло во главе стола и, положив перед собой сцепленные в замок руки, молча взирала на мать с сыном.

– Слушаю вас внимательно, Фекла Федоровна.

Мать закашлялась, слишком жадно отхлебнув из блюдца. У этой женщины была странная особенность: не притрагиваясь к табаку, она кашляла и хрипела, как заядлый курильщик. Живя в нашем доме, она по-прежнему носила домотканые сарафаны и нелепые бабьи чепцы.

– Да, Наташа… Мы с сыном посоветовались, и вот я об чем поговорить с тобой хотела. Дочка моя отыскалась, сестра Федькина… – она внимательно посмотрела на меня, ожидая реакции, но я упорно молчала. Мать, вздохнув, продолжила: – Прошу твоего дозволения, чтобы, как получит мое письмо, могла она приехать сюда и постучаться в эти двери. И я хочу впустить ее внутрь, не оглядываясь на твою недовольную гримасу.

Я усмехнулась:

– Почему это вы решили, что у меня в тот момент будет на лице, как вы изволили выразиться, гримаса?

– Ну… потому, что вы давние с ей врагини.

– Полно, матушка, – пропела я. – «Врагини»… Слово-то какое… неправильное. Какие же мы с ней враги? Нам делить нечего! Уважу вашу просьбу, открою ей двери и внутрь зайти позволю.

– Не обманываешь, дочка?

Я сделала большие удивленные глаза:

– Что-о-о вы, матушка? Да как можно? Разве хорошая невестка на такое осмелится?

– Ну да, ну да… – недоверчиво протянула она.

«Уж ежели играть, то хорошо, – подумала я. – Уж коли быть лицедейкой, то такой, чтобы никто… никто не смог отличить игру от жизни!»

Лукаво прищурясь и только что откровенно не улыбаясь во весь рот, я смотрела на Феклу. Свекровь знала, что я бессовестно вру, что весь наш приторно-добропорядочный диалог – ложь от первого до последнего слова. Со стороны это, наверное, выглядело очень забавно.