Умирать не советую

Теперь было неважно куда…

За кухонным столом сидели двое: одна из них – я, напротив – моя сестра, и обе были мертвы… До сих пор витал запах жареного картофеля, приправленного специями – сестра умеет его готовить лучше, чем кто-либо. Мясная вырезка, запечённая в фольге по новому рецепту, давно остыла, я к ней так и не успела притронуться, не смогла оценить степень мастерства дорогой сестрицы в ходе кулинарного эксперимента. Мои руки свесились вниз. Всё это время я ломала голову – как ими пошевелить… Но я не могла.

На лице сестры застыла гримаса, похожая на улыбку. Это постоянное выражение добродушия всегда было её визитной карточкой, в данный момент оно наоборот относилось к таким понятиям, как послесловие, послевкусие… Я бы сказала: послесмертие… Она смотрела на меня полуоткрытыми глазами, касаясь щекой содержимого тарелки, и вместо упрёка её лицо говорило мне: не беспокойся, всё хорошо. Она смотрела не на мой обмякший труп со свешенной вперёд головой, а именно на меня, сидящую на полу у окна в состоянии неопределённости… Кажется, за эти час пятнадцать я прошла все этапы: сначала шок, затем отрицание собственной смерти, теперь – апатия, безысходность…

Три месяца назад она сообщила мне, что ждёт ребёнка от своего безответственного и незрелого бойфренда – значит в этой кухне нас было трое… Я безнадёжно пыталась их реанимировать: её и зарождающуюся в ней жизнь, кричала, сотрясала мёртвое тело, но ничего не сдвинулось с места, возможно, только её каштановые волосы разлетелись по сторонам от моих лихорадочных движений под воздействием приступа, вызванного одержимостью вернуть безвозвратное…

Несколько раз звонили телефоны: кто-то нас разыскивал.

Я не стала подниматься, чтобы взглянуть: мне было не до них. Мой начальник, её не созревший, до сих пор сомневающийся дружок, а может банк с предложением кредита… Как мне им объяснить, что деньги нам больше не потребуются? Телефон на подоконнике маялся, по миллиметру съезжал на край, настаивал, чтобы его взяли в руки. Холодильник издавал клюкающие звуки, дребезжал, и снова всё стихало.

Я и она. Мы оставались в тишине. Обед давно покрылся белесым налётом, утратил вид первичной сочности, ароматного шедевра – в момент раскладывания по тарелкам я уже поедала его глазами, а теперь он вызывал отвращение.