Зимний пейзаж с покойником

Например, в дырку в гитаре вполне можно спрятать пистолет.

Бард Стрекавин обиженно заерзал в своем углу.

Рюхин фыркнул:

– Чушь! А как же струны? Пистолет туда не влезет.

– Ну и что! У гитары можно заднюю стенку отодрать, – не сдавалась Галина Павловна, – а уж туда что угодно можно запихнуть.

– Я не вандал! – вскрикнул бард. – Мне моя гитара дороже всех ваших пистолетов.

Вдова Еськова презрительно усмехнулась:

– Вот сейчас приедет лучший специалист и разберется, кто тут вандал.

Спорить было бесполезно.

Рюхин велел никому не покидать помещения. Чтоб охладить досаду, он вместе опером с Ляминым, охранником Еськовых Серегой и участковым отправился во двор.

Снег по-прежнему валил с небес. Он темным роем крутился вокруг фонаря, кротко таял на разгоряченных щеках следователя. Воздух пах настоящей хорошей зимой – свежо и нежно. Белели в потемках сугробы. Виллы поселка Суржево, рассыпанные по горе, светились редкими окнами и, как никогда, походили на игрушки.

– Надо осмотреть участок на предмет проникновения посторонних, – сказал Рюхин.

Два раза следственная группа, вкусно скрипя ботинками, обошла двор. Наконец остановились на площадке у гаражей.

– Я тогда как раз снег этот е…й скреб. Слышу – орут. Я скребу. Дизайнер, пацан этот, говорит мне: «Слышишь? Поубивали, наверное, гости друг друга на х… Вон как орут». Я пошел узнать. Такая вот х…ня, – сообщил дворник-охранник Серега.

В эти лаконичные фразы он целиком вместил трагедию сегодняшнего вечера. Следователь поморщился.

Он строго попросил Серегу не употреблять больше ненормативных слов. Охранник кивнул крутолобой головой. Однако нехорошие слова и после запрета срывались с его языка. Даже, кажется, их становилось все больше и больше.

Оглядев участок Еськовых, обнесенный мощным забором, Серега вздохнул:

– П…ец! Снегу намело до х…! Б…ая погодка!..

Рюхину было не до лирики.

– Что вы, Иванов, делали сегодня вечером? Только поконкретнее. С двадцати двух до ноля часов? – спросил он.

Серега некоторое время думал.

Наконец выяснилось, что он не свои действия вспоминал, а соображал, сколько же это будет – двадцать два часа?

– С десяти до двенадцати ночи, – уточнил Рюхин.

– Ага, понял! Снег на х… сгребал. Еще у себя грелся – замерз на х…, – отчеканил Серега. – Все снег этот е…ый!.. Со Степанычем я был, он подтвердит! Степаныч – это художник.

Даже там, где Серега разметал сугробы всего час назад, гладкие пространства подернулись порошей – снег шел не переставая.