Зимний пейзаж с покойником

Никак не давались Андрею Викторовичу всякие веселые штуки! Он обладал блестящими математическими способностями, зато выучить самый простой стишок или толково рассказать анекдот не мог. Вот и сейчас он стоял с бокалом в подрагивающей руке и волновался, как у школьной доски. Он даже шевелил губами, твердя про себя начало тоста: «Когда жизнь удалась и кажется нам полной чашей…»

– Сейчас будет прикол, и мы животики надорвем. Вперед! – подбодрила Андрея Викторовича Люба Ажгирей.

Она смеялась, зарокинув голову.

Лундышев знал, что смех этот означает ложь, насмешку и подначку. Он недовольно фыркнул.

Зато Галина Павловна Еськова веселилась от души.

– Жги, Андрюха! – требовала она.

– Как же жги, когда Александра Григорьевича нет? – заметила толстая бухгалтерша Никитина. – Надо его дождаться!

– В самом деле, – удивилась хозяйка дома, – что-то давно его не видно. Куда он смылся? Вниз к художникам, что ли? Они, конечно, с бильярдной затянули, нагоняй им устроить надо, но не сейчас же… Саша!.

. Да где же он? Или наверху заснул? С него станется, когда выпьет. Зина! Зина!!!

На зов явилась цветущая особа лет пятидесяти. Она была в светло-кофейном платье, белом фартуке с кружевцами и белой шапочке на макушке. Точь-в-точь так выглядят служанки в мексиканских сериалах. Даже волосы у Зины были мексикански-темные, а брови будто выведены углем.

– Зина, поди глянь, где Саша, – приказала Галина Павловна скрипучим голосом, каким требовала недавно, чтобы съемочная группа разулась; это был специальный голос для нижестоящих.

 – Он или в подвале, или в спальне. Позови его сюда, скажи, мы ждем.

В ответ Зина не проворковала «Слушаюсь» и не сделала реверанса. Она просто вышла в дверь.

Ее широкий зад выглядел много независимей ее мексиканского лица и кружавчиков.

Андрей Викторович поставил на стол бокал, из которого дважды капнул на скатерть. Как не капнуть, если то и дело отвлекаешься да бубнишь про себя эту муру! «Когда жизнь удалась и кажется…» Что именно кажется? Если так пойдет, тост и вовсе испарится из головы!

Разговоры смолкли.

Сотрапезники, в меру хмельные, с сытыми улыбками глядели друг на друга. Над столом витало неясное предвкушение. Темным-темно было за окнами, мерцала и мигала елка, а музыкальный центр негромко заливался голосом Синатры.

Именно потому, что все, кроме Синатры, молчали, крик показался на редкость безобразным. Кричали наверху, на втором этаже.