Исток бесчеловечности

Даже на лице неукротимой Бретты заметно проявлялась мысль о том, чтобы не торопиться и всё хорошенечко взвесить.

– Фенна! – повторил Хигг. – Что делать будем?

– Страдать и мечтать о смерти, – объявил жестокий голос, доносящийся отовсюду. Штиллер ещё успел недоверчиво ухмыльнуться – патетика казалась ему мелкой разменной монетой – и ощутил пугающее, как шторм, пробуждение могущественных чар. Упало тихое слово:

– Раскаянье.

5.

Рен сидел рядом с матерью, держал её окровавленную пятку в ладонях и ласково втирал в ступню жёлтую мазь, резко пахнущую морем, болезнью и безнадёжностью.

Мать лежала, поджав вторую ногу и закрыв глаза, с выражением злого удовольствия на лице.

– Всё, чтобы вырастить из тебя достойного человека, душа моя.

«Душа моя» означало, что худшее ещё впереди.

– Мам, – попробовал он в который раз, – это и то никак не связаны. Мне кажется не слишком разумной магия жертв и обмена, гниющие пятки взамен на моё благополучие.

Я буду успешен, но несчастен. Всю мою жизнь.

А получилось:

– Мам… мам… можно, я целителя…

– Ерунда! – оборвала она. – Зачем мне целитель, когда есть ты?

– Мне плохо, когда тебе больно, – слёзы кололи его глаза изнутри.

– Не смей ныть! Умру – тогда можешь.

Он неловко надавил на пятку, и трещина в коже разошлась, выплеснув кровь ему на ладонь. Мать даже не вскрикнула. Она привыкла терпеть боль уже давно, с первыми язвами. «Добрые знаки» назывались они.

И сын верил – можно ли не доверять матери? Но не мог уснуть, представляя, что она ходит, как по ножам. Раздумывал над тем, с чего бы свалиться, чтобы исправить положение. Вечерами, втирая мазь в ужасные раны, слушал зловещие пророчества.

Например, змея-лихорадница заползёт ему в горло во время сна. Или соседка-ведьма обведёт голову мёртвой рукой, и Рен забудет людскую речь. Нет, пусть уж лучше гниющие ноги. Можно рассказывать подругам, мол: дела идут помаленьку, как у людей: сама хвораю, зато сынок – умница!

– Обуйся, – попросил Рен.

Мать пожала плечами.

– Ничего больше не налезает.

– Давай-ка я принесу тебе что-нибудь мягкое с базара? – он резко встал и отвернулся, чтобы она не видела его лица.

– Никуда ты не пойдёшь, уже поздно! Там сейчас кто только не шляется по базару! – чужим, противным голосом взвизгнула она. – Мне понадобится ещё больше крови потратить, чтоб всё обошлось.