Жизнь за корону

И вот недавно на таком параде адъютант императора огромными шагами подбежал ко мне и прокричал: «Его Величество приказало мне сказать, что Оно никогда не видело такого дурака, как Ваше Высочество!..» А вокруг меня стояли все старшие офицеры.

– Какой ужас!

– Это еще не все. Несколько дней назад я имел несчастье попросить у батюшки позволения отправиться путешествовать. Я думал, это успокоит его подозрения, но он пришел в такое бешенство… Он кричал на весь дворец: «Я предам вас самому жестокому суду! Мир будет поражен, увидев, как покатятся головы когда-то так дорогих мне людей!…»

– Саша, вам надо бежать.

– Не могу. Тогда он начнет терзать маменьку, он уже грозился постричь ее в монастырь и еще кое-чем похуже.

– Что же делать? Терпеть?

– Бог милосерд, – печально обронил Александр. – Будем молиться и надеяться. Благодарю тебя, Като, что была откровенна со мной. Может быть, это поможет…

– Каким образом?

– Не знаю. Я ничего не знаю. Я жалею о том, что родился наследником престола: мне эта ноша не по плечам.

Не раз, и не два вспоминала потом Като эту странную прогулку и благодарность брата за ее откровенность. Иногда ей казалось, что именно она подтолкнула события в том направлении, какое они приняли. И тогда успокоить ее могла только верная Мари, которая говорила, что судьбу перехитрить нельзя, и что, подчинившись голосу сердца, Като сделала единственный правильный выбор.

А в столице царил страх. В 9 часов вечера бил сигнал тушить огонь и главные улицы перекрывались рогатками. Властитель страны никому не доверял и боялся ночи. Он с нетерпением ждал, когда будет достроен Михайловский замок – настоящая крепость, в которой, как он полагал, ему уже не будет грозить никакая опасность. Еще не просохла штукатурка, как двор перебрался в новую резиденцию, где дымили все печи и камины, по комнатам гуляли сквозняки, а ветер так завывал на чердаках и в переходах, что становилось жутко даже караульным офицерам.

Доволен и покоен был только сам император, который для пущей безопасности повелел запереть двери на половину императрицы, да еще задвинуть их засовом. Теперь он мог не бояться и удара в спину: от жены, которую ненавидел теперь так же искренне, как раньше любил. Несчастная императрица тихонько жаловалась особо приближенным, что отныне может только плакать и молиться за своего все еще любимого тирана.