Случаи-то всякие бывают

Да еще потому, что «вошли в положение»: сиделка из полупарализованной дочери – из рук вон. Но перед самой смертью все-таки выписали. И две недели мама пролежала дома, угасая у меня на глазах. Беспокоилась она только об одном: что будет со мной после ее смерти. Хотя в общем-то оставляла не маленького ребенка, а женщину «за тридцать». И все же, все же…

И в эти же страшные две недели я совершила смертный грех. Возроптала. Маме только-только исполнилось шестьдесят семь – и она умирала. А Елена Николаевна – безумная, одинокая, никому не нужная в семьдесят с лишним – жила.

Две другие старухи – «ровесницы века» – на моей памяти ничем серьезным никогда не болели и в свои восемьдесят с бо-о-льшим хвостиком могли дать фору любой пятидесятилетней тетке. Почем мама, а не они, свое уже отжившие? Да, это были жестокие мысли, но и ко мне ведь жизнь была на слишком ласкова.

В один из вечеров мы курили с Ирой на кухне и я призналась ей в своих мысленных жалобах. Та фыркнула:

– Велик грех, подумаешь! Но я тебе скажу: это поколение особой закалки.

Тройной. Они столько вынесли, что у них, наверное, особый иммунитет выработался. Мы с тобой из другого теста. Пожиже.

– Можно подумать, ты живешь в Калифорнии и получаешь от жизни только наслаждение! О себе вообще молчу.

– Мы с тобой войну не переживали и того, что до нее – тоже. А наше личное… Это для нас трагедия, а с точки зрения истории – так, плевок из космоса.

На скромных поминках Лидия Эдуардовна неожиданно произнесла вслух то, о чем я думала и за что себя упрекала:

– Несправедливо.

Обо мне смерть забыла, молодых подбирает. Ну, да с Господом судиться не будешь, он знает, что делает.

– Да, зажились мы с тобой. – поддержала ее Мария Степановна. Хотя у нас теперь Регина – как оставишь? Придется, видно, тянуть…

– Я могу переселиться в интернат, – неизвестно на что обиделась я.

– Туда, как и на кладбище, всегда успеешь, отмахнулась Лидия Эдуардовна. – Жизнь, Региночка, штука сложная, никогда не знаешь, что завтрашний день принесет.

Вот это было правильно, хотя завтрашний день ничего не принес. Но через неделю после этого семья Френкелей получила разрешение на эмиграцию, которого они дожидались всего-навсего десять лет.

Возможно, их выпустили давно, если бы не Семка. Мало того, что он успел срок в лагере, так не было ни одной диссидентской акции, в которой бы он не принимал самого деятельного участия. За что его регулярно задерживала милиция и, похоже, избивала.