Когда зацветет папоротник

С ее помощью очень удобно представлять не только реальные процессы, происходящие в природе, ну, скажем, перемещения масс воды, воздуха или какого-то газа, но и в социальной, если можно так выразиться, жизни. Я думаю, из нее со временем выделится особая наука, что-то вроде нелинейной логики, то есть логики реальной жизни, которую в рамки формальной логики никогда затолкать не удается, как ни много желающих это сделать.

– А пока она еще не выделилась, – сказала я, – с помощью вашей нелинейной динамики очень удобно удовлетворять свое уязвленное чем-то самолюбие и обслуживать свою гордыню, не правда ли, Сергей Иванович?

Кряжимский похлопал глазами, посмотрел на меня виновато и, вздохнув, сказал:

– Ну, Ольга Юрьевна, ну простите старика! Ну, поддался искушению, виноват.

Хотелось мне выглядеть умнее и значительнее, чем на самом деле. Меня эта болезнь с детства преследует… Я ведь и сам, честно говоря, ничего не понимаю в этом. Блеснуть перед молодежью захотелось…

– Эх, Сергей Иванович! – вздохнула я.

 – Разве вам мало женской любви досталось? Я ведь вас и так люблю, не блестящего.

– Да сам-то я себя не очень люблю… – пробормотал Кряжимский.

– Но это ваша личная проблема, – мягко сказала я. – Зачем же решать ее за наш с Ромкой счет? Тем более что она таким образом все равно не решается.

– Права, Оленька, права, – сказал он, – прости старика.

– Готово! – сказал, входя в мой кабинет с листом ватмана, Ромка. – Я же сказал, мне и десяти минут вполне хватит.

Он положил на стол свое произведение. Мы все втроем сгрудились над рисунком.

– Да-а-а, – сказала я. – Художественная ценность не оставляет сомнений.

– Я-то тут при чем? – возмутился Ромка. – Я же предупреждал.

– А ты и ни при чем, – сказала я. – И вообще думай больше о деле и поменьше – о своих комплексах. А то так и будешь носиться с ними до самой старости, портить окружающим настроение и обижать своих друзей.

Кряжимский тяжело вздохнул, но промолчал.

– Поэтому не оправдывайся, – сказала я Ромке, – а давай-ка объясняй, что здесь такое изображено.

Без твоей помощи нам с Сергеем Ивановичем вряд ли удастся разобраться.

– Значит, так, – сказал он с видом экскурсовода в Третьяковке. – На первом плане – фигура сидящего человека. Я сколько ни рассматривал картину, не мог понять, что за странная у него поза: ноги согнуты так, словно сидит на лавке или пеньке, но на картине ясно видно, что сидит он на ровной земле, на траве.