Когда зацветет папоротник

– Вот как? – сказал капитан с ноткой недоверия в голосе. – Ну, ладно… Пусть ваш Тихонов звонит, если что-то вспомнит о Фомине.

– Обязательно позвонит! – заверила я капитана. – Если вспомнит!

И, положив трубочку, в негодовании повернулась к Кряжимскому.

– Вы заставили меня врать, Сергей Иванович! – сказала я. – Объясните, черт возьми, зачем вам это было нужно? Что за игры вы затеваете с милицией?

– Игры?! – возмутился он. – Я, наоборот, хочу, чтобы она нос свой не совала туда, где ей делать совершенно нечего!

– Я – вся внимание! – сказала я Кряжимскому угрожающим тоном.

– Фомина убил человек, который хочет отыскать клад Разина! – заявил Сергей Иванович и посмотрел на нас как на малолетних недоумков. – А ключ к этому кладу содержится в картине, с которой Рома снял копию. Убийца забрал у Фомина копию.

Я недоверчиво покрутила головой, но ничего не сказала. Ромка смотрел на Кряжимского напряженно, но тоже молчал. Сергей Иванович, казалось, был доволен произведенным на нас впечатлением.

– Никакого краеведа на самом деле не существует! – сделал он еще одно заявление. – Есть какой-то неизвестный нам человек, который давно, надо полагать, одержим идеей найти разинские сокровища.

Кряжимский говорил так, словно ни на секунду не сомневался в реальности этих сокровищ. Но для меня эта идея звучала пока неубедительно.

– Он каким-то образом узнал о тайне этой картины, – продолжал Кряжимский. – Ему удалось установить, что картина скорее всего хранится в тех самых фондах художественного музея, которые в начале тридцатых были перевезены в него из краеведческого музея.

Дело это, сами понимаете, непростое, нужно перевернуть тысячи экспонатов, которые хранились в подвале самым, как я предполагаю, невообразимым образом, простите мне этот невольный каламбур. За тем, что происходит в музее, этот лжекраевед, без всякого сомнения, следил и ждал удобного момента, чтобы добраться до картины.

А тут такая удача – авария водопровода! И в музей направляется аварийная бригада.

Его задачу облегчили Ромкины друзья из художественного училища, которые не решились выбрасывать то, что впрямую, как им казалось, относится к изобразительному искусству, но не умея отличить ценность от мазни, оставляли все подряд, что попадалось под руку, и складывали это куда-нибудь в одну кучку.