Возрождение

На собрания БММ по четвергам она надевала юбки и платья безупречной длины (из «Шип энд Шор», как утверждала мама). Но женская половина паствы все равно смотрела на нее с пристрастием, потому что безукоризненно сидевшая одежда лишь подчеркивала фигуру, и мои братья лишь закатывали глаза или изображали, что отдергивают руку, будто случайно дотронулись до раскаленной плиты. Она играла в софтбол вместе с девчонками в «дамские дни», и однажды я подслушал, как мой брат Энди – думаю, тогда ему было лет четырнадцать – признался, что вид Пэтси Джейкобс, пробегающей базы, вызывает у него чувство, близкое к религиозному экстазу.

Она могла играть на пианино по четвергам и участвовать в большинстве других мероприятий БММ, потому что приводила с собой маленького сынишку. Он был послушным и славным мальчуганом. Морри любили все. Насколько я помню, он нравился даже Билли Пэкетту, чей атеизм в то время начинал набирать силу. Морри почти никогда не плакал. Если он падал и сдирал кожу на коленях, то просто хлюпал носом и тут же успокаивался, стоило одной из девочек постарше взять его на руки и прижать к себе.

Особенно его любила Клэр. У меня перед глазами до сих пор стоит картина – хотя я понимаю, что она является плодом многих наложенных друг на друга воспоминаний, – как они сидят в углу с игрушками: Морри – на маленьком стульчике, Клэр – на коленях рядом, помогает ему с раскраской или выкладыванием змейки из домино.

– Когда я выйду замуж, то рожу четырех таких детей, – призналась однажды Клэр матери. Думаю, ей тогда было семнадцать и ее пребывание в БММ подходило к концу.

– Удачи тебе, – ответила мама. – Во всяком случае, я надеюсь, что твои дети будут не такими страшненькими, как Морри, этот медвежонок.

При всей своей неделикатности это замечание не было лишено оснований. Хотя Чарлз Джейкобс был красивым мужчиной, а Пэтси Джейкобс – самим совершенством, Морри-Хвостик выглядел заурядно, как картофельное пюре. У него было совершенно круглое лицо, напоминавшее мне Чарли Брауна из комиксов, и тусклые темные волосы. Хотя глаза отца Морри были голубыми, а матери – чарующе зелеными, у самого мальчика они оказались самыми обыкновенными карими.