Стрелок. Извлечение троих. Бесплодные земли

Осколки гранита брызнули над головой человека в черном; вторая пуля ударила слева от его черного капюшона, третья – справа. Стрелок промахнулся трижды.

Человек в черном рассмеялся. Громким искренним смехом, который как будто бросал дерзкий вызов замирающим отзвукам выстрелов.

– Ты ищешь ответы, стрелок? Думаешь, их найти так же просто, как выпустить пулю?

– Спускайся, – сказал стрелок. – Сделай, как я говорю, и ответы будут.

И снова смех – глумливый, раскатистый.

– Я боюсь не твоих пуль, Роланд.

– Спускайся.

– На той стороне, стрелок. На той стороне мы с тобой поговорим. Долго поговорим, обстоятельно.

Взглянув на Джейка, человек в черном добавил:

– Только мы. Вдвоем.

Джейк отшатнулся, издав короткий жалобный вскрик. Человек в черном резко отвернулся – его плащ взметнулся в сером свете, точно крылья летучей мыши, – и скрылся в расщелине в скале, откуда могучей струей низвергалась вода. Стрелок проявил непреклонную волю и не стал стрелять ему вслед.

Слышались только свист ветра и рев воды – звуки, которые разносились по этим скорбным и одиноким скалам уже тысячу лет. И все-таки человек в черном был рядом. Прошло целых двенадцать лет, и Роланд наконец снова увидел его вблизи. И они даже поговорили. И человек в черном над ним посмеялся.

На той стороне мы с тобой поговорим. Долго поговорим, обстоятельно.

Мальчик смотрел на него, мальчика била дрожь. На мгновение стрелку привиделось, что на месте лица парнишки вдруг проступило лицо Элли, той женщины из Талла со шрамом на лбу, и шрам был словно безмолвное обвинение. Его вдруг охватила дикая ненависть к ним обоим (и только потом, много позже, его осенило, что шрам у Элли на лбу располагался точно в том месте, где и гвоздь, пронзавший лоб Джейка в его кошмарах). Джейк как будто прочел его мысли или, может быть, уловил только общее настроение стрелка, и с его губ сорвался тяжелый стон.

Только мы. Вдвоем.

Стрелок вдруг почувствовал жгучую тоску, великую и нечестивую жажду, угнездившуюся в неизведанных безднах тела, жажду, которую не утолишь никакой водой, никаким вином.