Катаясь на «Пуле»

По этой дороге машин ездит много, и если ты не выглядишь законченным психом, рано или поздно тебя подвезут. И копы на голосующих внимания не обращают.

Какой-то молчаливый страховой агент довез меня до Ньюпорта. На перекрестке шоссе 68 и 2 я простоял минут двадцать, пока не попал в автомобиль к пожилому джентльмену, ехавшему в Баудоухэм. По пути он все время хватал себя за промежность. Будто что-то там ловил.

– Моя жена постоянно говорила мне, что я окажусь в кювете с ножом в спине, если буду и дальше брать попутчиков, – сообщил он мне, – но когда я вижу молодого человека на обочине, сразу вспоминаю свою молодость.

Сам часто голосовал, объездил полстраны на попутках. И смотри, она уже четыре года, как мертва, а я живой, езжу на том же старом «додже». Но мне ее ужасно не хватает, – и он вновь цапанул промежность. – Куда направляешься, сынок?

Я рассказал ему, что в Льюистон и почему.

– Это ужасно! – Он покачал головой. – Твоя мать! Мне очень жаль!

От его сочувствия, такого искреннего, столь неожиданного, на глаза навернулись слезы.

Но я их сдержал. Не хватало только расплакаться в старой развалюхе этого старика, трясущейся, дребезжащей, провонявшей мочой.

– Миссис Маккарди, женщина, которая мне позвонила, сказала, что все не так уж плохо. Мама у меня еще молодая, ей только сорок восемь.

– И все же! Инсульт! – На его лице отражалась печаль. Он вновь цапанул промежность мешковатых зеленых брюк большой, похожей на клешню стариковской рукой. – Инсульт – это серьезно! Сынок, я бы сам отвез тебя в МЦМ, доставил бы прямо до двери, если не обещал своему брату Ральфу, что мы поедем в дом престарелых в Гейтсе.

Там у него жена, у нее совсем плохо с памятью, я никак не могу запомнить, как называется эта болезнь, то ли Андерсона, то ли Альвареса, что-то в этом роде…

– Альцгеймера, – ввернул я.

– Ага, наверное, она начинается и у меня. Черт, и все равно мне хочется подвезти тебя.

– В этом нет нужды, – заверил его я. – В Гейтсе я легко поймаю попутку.

– И все-таки… Твоя мать! Инсульт! В сорок восемь! – Рука опять метнулась к промежности. – Гребаный грыжевой бандаж! – воскликнул он, потом рассмеялся, весело и в то же время отчаянно. – Гребаное расхождение мышц! Если живешь долго, сынок, начинаешь разваливаться на ходу. Бог дает тебе пинка, гонит к себе, уж поверь старику. Но ты хороший мальчик – раз бросил все и сразу поехал к ней.

– Она – хорошая мать, – ответил я, и вновь у меня защипало в уголках глаз.