Врата Мертвого дома

 – Просто забудь о голосе крови, обо всем, что это там, по-твоему, должно значить. Конечно, учитывая, кто ты такая, тебе, наверное, больше по нраву считать это личной местью…

– Учитывая, кто я такая? – Фелисин хрипло расхохоталась. – А вот кто такой ты сам? Какой из домов считает тебя родичем?

Громила ухмыльнулся.

– Дом Позора. Слыхала про такой? А что, ничуть не хуже ваших задрипанных благородных семейств!

– Я так и думала, – заявила Фелисин, с трудом делая вид, что ее ничуть не задело последнее замечание.

Бывший жрец снова сплюнул:

– Час Жажды миновал. Толпу снаружи следует определенным образом подготовить. – Он исподлобья посмотрел на Фелисин. – Простолюдинов надо раззадорить. Мы – самые первые, девочка, и должны стать примером на будущее. То, что творится здесь, в Унте, должно потрясти всю знать Малазанской империи.

– Чушь! – возмутилась госпожа Гейсен. – С нами будут обращаться достойно.

Громила хмыкнул в третий раз (это он так смеется, поняла Фелисин) и сказал:

– Если бы глупость считалась преступлением, госпожа Гейсен, вас бы арестовали еще много лет тому назад. Старый хряк прав. Немногие из нас доберутся до кораблей. Это шествие по Колонному проспекту превратится в кровавую баню. Но учтите, – добавил он, поглядывая на стражников, – Бодэн не допустит, чтобы его разорвала в клочья толпа простолюдинов.

Фелисин почувствовала, что в животе у нее шевельнулся настоящий ужас.

– Не возражаешь, если я буду держаться поближе к тебе, Бодэн?

Громила посмотрел на нее сверху вниз:

– Слишком ты пухленькая, как на мой вкус. – Он отвернулся, а затем проговорил: – Но делай что пожелаешь, я не против.

Бывший жрец наклонился поближе:

– Уж не знаю, девочка, что вы там не поделили, но вряд ли все так серьезно. Скорее всего, твоя сестра просто хочет убедиться, что ты…

– Тавора мне больше не сестра.

– Пусть так, но сдается мне, дело тут все-таки в сведении личных счетов.

Фелисин нахмурилась:

– Тебе-то откуда знать?

Старик отвесил насмешливый полупоклон:

– О, у меня богатый жизненный опыт. Был некогда вором, затем – жрецом, теперь стал историком. Мне хорошо известно, в каком тяжелом положении оказались благородные семейства.