Снайпер

Но скоро надо будет везти ее в морг.

– Да, я знаю.

Сестра вышла. Ник осмотрелся по сторонам, чувствуя, что ненавидит эту проклятую комнату. Она была такая же, как и все те комнаты, в которых он провел свою жизнь, – огромная и безликая. На стенах висело несколько репродукций, и в воздухе стоял сильный запах дезинфицирующих средств и пластика. Да, он ненавидел эту комнату. Майре же, насколько он помнил, все это было безразлично. Ее никогда не волновали подобные вещи.

«В тот день мне было предначертано умереть, – однажды сказала она ему, – как и другим двум девушкам и тому парню, что ограбил страховую компанию.

Но твоя пуля спасла меня. Она вырвала меня из лап смерти. Она дала мне тебя, Ник Мемфис, и сделала меня миссис Мемфис. То, что я получила, было слишком хорошо. Сладкое счастье. Шесть лет сладкого счастья».

Черт, он сидел и плакал. Она запрещала ему это делать. Когда стало ясно, что болезнь прогрессирует и доктор Хилтон сказал, что шансов на выздоровление нет, Ник был в отчаянии. Майра тогда призналась ему, что не может видеть, как он плачет.

«Что ж, теперь ты должен быть счастлив, – говорил он сам себе. – Нет больше леди в инвалидной коляске. Ты еще молод. Гуляй, веселись, пей и ходи на вечеринки».

Он подошел к койке, на которой под простыней лежала Майра. Конечно, он в своей жизни уже не раз видел трупы: во время выездов на место преступления, в моргах и когда умерла мать… Были, конечно, и те три трупа в Талсе. Несмотря на это, сейчас, приподнимая простыню, он чувствовал легкую дрожь и думал, правильно ли он поступает.

Но он хотел. Он хотел увидеть ее еще раз.

Кома убрала с ее лица все признаки румянца и выбелила его, как простыню. Живые, веселые, полные задора и огня глаза были закрыты. Незадолго до его прихода они коротко обрезали ее рыжие волосы, и теперь она выглядела совсем как мальчик. Но это была Майра.

Она сейчас походила на маленькую птичку. Бледная матовая кожа, тонкие, хрупкие косточки, будто складывающиеся в правильный узор… Но боль уже ушла.

Живя шесть лет с постоянной болью, она все-таки хорошо держалась. Она не чувствовала ни рук, ни ног, только сплошную боль. Сейчас лицо было таким умиротворенным, каким никогда не было при жизни.

«Прости, дорогая, – думал он, – я действительно все порчу своими слезами. Ты велела не плакать, но я не могу сдержаться, не могу, не могу…»

– Ник? – Это был доктор. – Ник, может, принести чего-нибудь?

– Не надо, все нормально.

– Нам надо ее забрать.

– Хорошо.