Полукровки

В следующий понедельник Либби снова отвезла меня в первый класс и сидела на обочине тротуара, пока я не переступил порог.

Я продержался два дня.

Когда мы вернулись из школы и с работы во вторник, Дед лежал на пороге, наполовину на улице, мутные глаза его были открыты, мухи влетали и вылетали из его рта.

– Не… – сказала Либби, пытаясь схватить меня за рубашку и удержать в «Эль Камино».

Но я был слишком быстр. Я бежал по мергелю. Мое лицо уже пылало.

А затем я остановился, вынужденно отступив на шаг.

Дед не просто лежал наполовину снаружи, наполовину внутри. Он также был наполовину человеком и наполовину волком.

От пояса наверх, в той части, что вывалилась за порог, он оставался прежним. Но его ноги, все еще лежавшие на кухонном линолеуме, были покрыты клочковатой шерстью и выглядели иначе, мускулы были другими. Стопы вытянулись почти в два раза, превратившись в выгнутое колено, как у собаки. Бедра выдавались вперед.

Он действительно был тем, о чем всегда говорил.

Я не знал, как справиться с лицом.

– Он шел к деревьям, – сказала Либби, посмотрев туда.

Я тоже посмотрел.

Когда Даррен вернулся оттуда, куда ходил, он все еще застегивал рубашку. Он говорил – чтобы она не пропотела, куда бы он ни ходил.

Я верил ему.

Я привык всему верить.

Он остановился, увидев нас сидящими на открытом багажнике «Эль Камино».

Мы доедали ланч, который я не съел в школе, поскольку учитель тайком дал мне несколько ломтиков пеперони из пластиковой коробки.

– Нет, – сказал Даррен, поднимая лицо к ветру.

Это не касалось моей доли вареной колбасы. Это касалось Деда. – Нет, нет, нет! – завопил он, поскольку он был как я, он умел настаивать, он мог заставить что-то свершиться, если сказать достаточно громко, если до конца стоять на своем.

Вместо того чтобы подойти ближе, он развернулся. Рубашка спланировала на землю позади него.

Я шагнул было за ним, но Либби удержала меня за плечо.

Поскольку мы не могли войти внутрь – Дед лежал на пороге, – мы сидели на багажнике «Эль Камино», и ногти Либби скребли белые стропы багажника.

Под ними был выцветший черный, как и во всей машине. Когда вечерний воздух остыл, мы вернулись в кабину, подняли окна, и вскоре вдыхали запах сигарет Рыжего. Я сунул указательный палец в обожженное пятно на приборной доске, затем повел им по трещине в ветровом стекле, пока не поранился.

Я спал, когда под нами вздрогнула земля.

Я сел, посмотрел в заднее стекло. Деревья пылали.