Нимбус

Скорее, Сто Двадцатая решила пойти ва-банк, выстроив догадку о том, что именно так можно сблизиться и понять подопечных. Ведь Сто Девятнадцатой не было в сотах, а это могло означать лишь одно: она прошла дальше. Интеллект оценил ее вклад в планету настолько высоко, что даже не сразу подобрал замену, оставив планету наедине со своими жителями.

Она нажала на кнопку «Воспроизвести повторно», переключила гравитацию и вставила фильтры под сетчатки.

Все, что предстало перед ней далее, выглядело как фильм с субтитрами, которые в точности объясняли происходящее и даже выделяли факты из прошлого героев, дабы подробно описать картину.

Это не было похоже на те потоки информации, которые Сто Двадцатая видела ранее, присутствуя в теле Эбигейл. Богиня не являлась частью происходящего, а была лишь безмолвным зрителем, перед которым приоткрыли завесу тайны чьей-то жизни.

За окном балетного класса горели редкие фонари, немного разбавляя раннюю зимнюю черноту неба. Юные танцовщицы допрыгивали свои последние эшапе перед концом занятия, а их преподаватель пристально оценивал движения каждой.

Человек, стоящий в углу класса, не выглядел как типичный учитель по балету. Аполлинер не сильно обгонял своих учениц в процессе взросления. Рельефы его мускул отчетливо выступали из-под обтягивающей майки и трико, а кожа сияла молодостью.

Двадцатипятилетний танцор покинул большую сцену после нашумевшего романа с партнершей. В Аполлинере бурлила страсть. Необузданная, всеобъемлющая. Он любил балет, но на втором месте была тяга к женщинам.

Конечно же, один скандал не мог заставить его отказаться от дела всей жизни.

Его билетом в обратный конец послужила травма. Разъяренный муж танцовщицы с запятнанной репутацией ворвался на одну из репетиций, вытащил молоток из петли для ремня на брюках, замахнулся им высоко над головой, и одним движением раскрошил коленную чашечку любовника, растягивавшегося, сидя на полу.

С тех пор прошло три года, несколько операций, сотни реабилитационных занятий и тысяча девяносто пять дней осознания им собственной никчемности.

Он чувствовал, что собственная жизнь ему больше не подвластна, а судьба смеется прямо в лицо. Кризис четверти жизни во всей красе.

По рекомендации бывшей преподавательницы его взяли на работу в местную школу балета, но доверили вести занятия не сразу. Кровью и потом он заслуживал доверия к себе, и вот наконец-то он больше не мыл паркеты, станки и зеркала, а был полноценным учителем.