Раб колдуньи

Но нет: боль-боль-боль – сплошная боль, тотальная.

Уж не помню, как заорал я, завыл на весь лес вокруг, взмолился Акулине чтобы перестала хоть на мину пороть! Да всё без толку – озверела она окончательно, хуярила не останавливаясь, пока сознание я не потерял и на траву не завалился.

Кажется, впервые в жизни со мной такой обморок от боли случился. Правда тут же очнулся, просто голова дико кружилась и слабость во всём теле, как будто вчерашний наш марафон я снова пережил. Обернулся, смотрю на Акулину в ужасе, а она на спине у Коли по-прежнему стоит, хищно так оскалилась и линейкой по ладошке себе хлопает, упивается своим зверством.

Хотя какой зверь, какой нафиг хищник до такого садизма додумается? Это ж чисто демоническое – лишить человека его воли и мучить бесконечно и бессмысленно.

Перевожу взгляд на лежащего под ней Николашу и вижу, что у того спина от пота мокрая, и следы на ней от Акулининых каблуков уже кровавыми точками выделяются. Кое-где она до мяса ему натоптала. Вот что такое настоящий трамплинг.

И от каждого её движения он тихо воет, уже не останавливаясь, уткнув лицо в траву, и старается на меня не глядеть.

Мой обморок ему передышку дал. Сошла с него Акулина, даже не взглянув, будто не на человеке живом только что стояла, а на коврике обычном. Бросила линейку и говорит мне:

– Живо собирайся, поедешь со мной в город. Я сдуру за лицо своё схватился, забыл, что перед поркой Хозяйка мне идеальный макияж навела, а теперь я его размазал вместе со слезами.

Она смеется и оплеуху мне отвешивает тоже со всей дури.

А рука у неё тяжелая – приложит ладонью – может и нос разбить до крови.

– Давай, – говорит, – снова наводи порядок на своей физиономии, привыкай, что теперь ты не мужик лапотный, а девка и, прежде всего, должна думать о своём внешнем виде. Будешь у меня теперь заново десять раз перекрашиваться за день, пока не научишься за собой следить. И не дай бог ненакрашенная выйдешь утром – запорю.

А как мне этот марафет наводить, я ж ни хрена в этом не смыслю? Тупо смотрюсь в зеркало, вроде кое-как вытер потёкшую тушь, помаду как у клоуна по всем щекам размазанную убрал, но что теперь делать? С чего начинать? Туплю в зеркало, а самого нервная дрожь бьёт.

– Время тянешь, сучка?! – смотрю, а Акулина снова в руки линейку взяла, и платье моё задирает, оголяя жопу, которую, честно говоря, я практически и не чувствую.

А она и не стала меня по жопе бить. Вмазала по ляжкам, да безо всякого разогрева, со всего размаха.