Вахта

– Какой же ты упрямый! Сколько раз я протягивал руку, а ты всё бьёшь по ней. Неужели так нравится оставаться вдали от дел? Ты же прозябаешь в безвестности, отец!

– Это о какой ты там безвестности всё толкуешь? – Со смешком в голосе ответил Еремеев. – Разве это не я создал всё то, на чём вы с Б. живя, меня же и попрекаете?

Сын не выдержал насмешки и вскочил со стула. Отец даже головы не повернул в его сторону.

– Опять ты за своё! Сколько я уже времени потратил, а ты всё твердишь: Еремеев, Еремеев, Еремеев.

– Да, да. А вы с этой фамилии до сих пор кормитесь, – напомнил он сыну.

– Ладно, это выше моих сил. В конце концов, у нас полное право подписывать в портфель, кого захотим. А Юдин – настоящее открытие. Наш шанс!

Еремеев-младший подошел было ко мне, и я невольно отшатнулся. Но тут же вспомнил об оставленных вещах и вернулся к столу.

Только теперь отец соизволил взглянуть на сына.

– Не знаю, гордилась бы мать… Или твой теперешний вид вверг бы её в уныние?

Он рассуждал вслух и если бы не смотрел сейчас на сына, я бы подумал, что Еремеев говорит сам с собой.

– Наверное, всё-таки гордость. Она всегда была к тебе благосклонна.

Когда он проговорил это, я вдруг увидел, что его силуэт заплывает, заволакивается. Делается размазанным, едва различимым. На секунду передо мной предстал слепок совсем с другого человека.

Он сказал это специально. Не считал так на самом деле. Я это почувствовал.

И мне захотелось крикнуть об этом сыну.

Секундное наваждение.

Еремеев-младший не слышал. Все крики оказались тщетны. Почувствовал себя беспомощным духом, загнанным в прозрачную колбу. За земные грехи я был проклят смотреть и слушать.

Реакция проявилась незамедлительно. Еремеев-младший вернул на место поднятый портфель и ухватился руками за спинку стула. Его плечи передернуло, силуэт вздрогнул.

Он вдруг оттолкнулся руками и на излёте движения настиг одним шагом отца. Склонился над ним и протянул руку. Она зависла у отцовского плеча. Силуэт туманился и клубился серыми нитями; но было ясно, что она сжата в кулак и вот-вот сорвётся.

Еремеев-старший не реагировал. Сидел не шелохнувшись. Не давал повода – и тем делал положение сына смехотворным. Тот обмяк, запрятал руку в карман и отступил.