Байесовская игра

В университете было намного лучше – потому что мое занудство и любопытство поощрялись, я этим пользовался, я все больше убеждался в том, что выглядеть победителем можно не победив, а после победы не всегда следуют аплодисменты; что шутов всерьез не воспринимают, опасными не считают, и потому моя клоунада дает преимущество; что знания это оружие, которое не приходится даже прятать – потому что его за оружие не считают.

Филология – потому что я мог бы быть кем угодно, но иностранные языки бы открыли больше возможностей; филология – потому что язык это коммуникативный инструмент, это больше чем слова и звуки, это больше чем даже смыслы, которые в него вкладываются.

Я выбирал то, что мне интересно – и то, что позволило бы мне найти общий язык.

Я умел говорить на многих языках – но на моем никто не говорил.

Когда я был ребенком, я представлял, что я инопланетянин – потому что я был абсолютно уверен: если я слышу что-то, что другие не слышат, замечаю то, что другие не берут во внимание, если я намного сообразительней сверстников и многих взрослых, то иначе быть не может.

Сейчас мне сорок два – и я все такой же инопланетянин в человеческом обличье, с широкой улыбкой на лице, в костюме, галстуке, белой рубашке, всегда на сцене. Я не веду себя как машина, чтобы люди верили в мою человечность – но в кибернетической теории управления системой я всего лишь заменяемая – пусть и важная – единица.

3. Алгоритмы

    [Германия, Берлин, Сименсштадт]

– Герр Бер, все готово.

Конечно, готово – вы два дня над этим трудились, а уйти из офиса раньше положенного вам не давало чувство ответственности за неповиновение.

Мы с Ульрихом Кохом играли роли злого и доброго полицейского – деля директорское кресло, распределив обязанности в соответствии с нашими качествами, и не вмешивались в дела друг друга, – однако когда кого-то из нас не было на месте, приходилось играть сразу за обоих.

Кох был гением, которого папаша в детстве – как Моцарта – с дошкольного возраста обучал Оксфордским знаниям, таскал по конкурсам, как цирковую зверушку, на каждом углу кричал, что его сын вундеркинд, а сыну твердил, что тот безнадежная бестолочь.

Коху сейчас было за пятьдесят, он был слишком умен для того, чтобы долго быть в социуме, его блестящая карьера химика ограничилась бы позицией заведующего лабораторией – если бы я не заставил его стать соучредителем фармацевтического предприятия, которое вскоре поглотил концерн Глокнер.