Безымянная скрипка

За окнами многоквартирного дома, не интересный мне, кипел нью-йоркский муравейник, вечерние фонари зажглись в сумерки, приглашая осеннюю ночь. Мне снились желтые глаза и хохочущая скрипка, танцующая вокруг цыганского костра.

6. Бесит

– Ты воспользовался моей кредиткой?

Я опешил и лишь непонимающе хлопал глазами.

– Да, а что такого? Ты мне должен пару сотен.

– Как… Почему ты мне говоришь об этом только сейчас?

Мимо нас пронеслись работники клуба с ворохом проводов под мышкой, и мне пришлось отступить в сторону, чтобы не мешаться на проходе.

Я негодующе уставился на Бафомета. Этот поганец оплатил скрипку с моей кредитки!

– Это же твоя скрипка, – оправдывался он.

Он даже не старался изображать раскаяние – он видел, что я не злюсь, просто обескуражен.

– Это не моя скрипка, – отчеканил я, разворачиваясь на пятках в сторону сцены.

Меня встревожила новость, запал бешенства был меньше необъяснимого беспокойства. Иногда эти музыканты-демоны такие странные…

Я оглянулся на Мета, проглотив невысказанные сомнения, и лишь миролюбиво пожал плечом:

– Забей, нам пора выходить.

После выступления я чувствовал себя, как выжатый лимон. Зал визжал и рукоплескал, а мне казалось, что меня загоняют в угол, безысходность сжимается, как узкий луч света, в котором я, как цирковой зверь, обнажаю тело и душу всем напоказ…

Уже в гримерке я понял, что просто сбежал, не обращая внимания на восторженный гул толпы, молящей о продолжении, кричащей название нашего коллектива, мое имя.

– Виктор, ты заболел?

Демон Кафцефони – он же Кафц, он же Кит Сандстрем – подкравшийся незаметно, смотрел на меня внимательно. Сосредоточенное выражение на его лице – редкость.

Почему я струхнул? Мне просто надо выспаться.

– Да все отлично… Просто прекрасно, – поджал губы я, даже не стараясь выглядеть убедительным.

Кафцу врать бесполезно. Он не дурак – пусть и строит из себя шута, со своими гитарными трюками и танцами на сцене, мерзким и скабрезным юмором.

– Тебя бесит эта скрипка?

Он прав, меня бесит эта скрипка – проблема точно в ней, больше ни в чем.

Я развернулся на стуле – и уперся носом в козлиную голову-маску в руках музыканта, беззвучно хохочущую надо мной своей рогатой мордой. Я поднял взгляд на Кафцефони, он испытывающе взирал на меня сверху вниз. Маска имела очевидное с ним сходство.