Анна и французский поцелуй

Теплый воздух кружит вокруг болтающих прохожих и звенящих бокалов в ресторанах. Сент-Клэр, вновь оживившись, рассказывает мне жуткие подробности биографии Распутина, которую закончил изучать сегодня утром.

– Итак, другие русские подсовывают ему дозу цианида за ужином, достаточно смертоносную, чтобы убить пятерых, представляешь? Но ничего не происходит, поэтому приступают к плану Б – они стреляют ему в спину из револьвера. Что тоже не убивает его. На самом деле у Распутина достаточно сил, чтобы задушить одного из противников, поэтому в него всаживают еще три пули.

Глаза Сент-Клэра сияют. Такой же взгляд я вижу у мамы, когда она говорит о своих черепахах, или у Бридж, когда та рассказывает про свои тарелки.

– Во время вскрытия выяснилось, что настоящей причиной смерти стало переохлаждение. В реке! Ни отравление, ни пулевые ранения, ни избиение. А мать-природа. Но и это еще не все, его руки остались заморожены в таком положении, словно он пытался выбраться из-подо льда.

– Что? Невероятно…

Группа немецких туристов позируют на фоне витрины с облупившимися золотыми буквами. Мы огибаем их, чтобы не испортить кадр.

– Дальше – интереснее, – заявляет он. – Во время кремации тела Распутин сел. Нет, правда! Наверное, потому что тот, кто готовил его тело, забыл перерезать сухожилия, и они сжались во время сжигания…

Я восхищенно киваю.

– Фу, но круто. Продолжай.

– …из-за чего его ноги и тело согнулись, но все же, – Сент-Клэр торжествующе улыбается.

– И кто сказал, что история – это скучно? – улыбаюсь я в ответ, наслаждаясь идеальным моментом. Почти. Мы проходим вход в ШАП и теперь я отхожу от школы дальше, чем когда-либо прежде. Моя улыбка кривится, когда я возвращаюсь к своему естественному состоянию: нервному и причудливому.

– Знаешь, спасибо за это. Большинство обычно заставляют меня замолчать задолго до… – он замечает перемену в моем поведении и останавливается.

– Все хорошо.

– Я вижу. Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что из тебя выходит ужасный лжец? Кошмарный. Худший.

– Просто… – я смущенно замолкаю.

– Да-а-а?

– Париж такой… чужой, – я пытаюсь найти подходящее слово. – Пугающий.

– Глупости, – быстро отмахивается он.

– Тебе легко говорить, – мы обходим джентльмена, наклонившегося поднять свою собаку, бассет-хаунда с отвисшим животом.