Единственная

– Прожив тринадцать лет в обмане, я вернулся в свет, к деланым улыбкам и учтивым замечаниям, коварной фальши, блеску и роскоши, поверхностным мыслям, идеям и словам… И просто не смог выдержать подобное существование. Те безмозглые трещотки, которых прочили мне в невесты, не столько глупы, сколько безнадежно слепы. Мечтают выйти за героя, необузданного, бесшабашного красавца графа, которому, как всем известно, все трын-трава. Все безразлично!

– Это тебе? Все безразлично? – недоверчиво усмехнулась она.

– По крайней мере так считают окружающие.

Пенни фыркнула:

– Пусть твоих братьев учили управлять поместьями, именно ты лучше всех знал и больше всех любил это место. Каждое поле, каждое дерево, каждый двор.

– Но другим это неизвестно, – возразил он.

Его глубочайшая внутренняя связь с Эбби была одной из причин, почему он удалился сюда, в твердой уверенности, что, несмотря на отчаянную необходимость найти себе жену, не вынесет отношений, построенных на неком подобии истинной любви.

Притворяться он не в силах. Страшно подумать о том, как жена будет делать вид, что слушает его, мило улыбаться и в то же время думать об очередном на- ряде…

Чарлз глубоко вздохнул, прежде чем выпалить:

– Я больше не могу притворяться.

Вот она, истина. Источник отвращения, которое выгнало его из Лондона в единственное место, где ему хорошо. Туда, где не приходится что-то изображать. Где все чисто, просто и ясно. Здесь он чувствовал себя чище и свободнее!

Он замолчал. Пенни продолжала смотреть в темное небо, с которого низвергались дождевые потоки.

Она и не подумала усомниться в его словах. Пусть он лжет другим, но с ней он всегда откровенен. С самого детства между ними не было ни обмана, ни лжи: бывали лишь непонимание или обиды.

Все сказанное Чарлзом сейчас убеждало, что ему можно довериться. Более того, его слова, мысли, мнения, подтверждали, что нынешний Чарлз стал сильнее, искреннее, разумнее и проницательнее, более привержен ценностям, которые и ее не оставляли равнодушной, беззаветнее предан принципам, которые она считала важными, чем легкомысленный юнец, которого она знала много лет назад.

И все же пока она не могла говорить, хотя бы потому, что все, о чем она услышала, так и не успело уложиться в голове. Поэтому она ничего не ответила. Им было уютно в этой дождливой тьме. Никто не ощущал потребности говорить.

Где-то в ночи мелькнул огонек.

– Видел? – спросила она.

– Да. Контрабандисты вышли в море.