Жертва без лица

По молчаливому согласию они предпочли закрыть на это глаза и притвориться, что они на равных. Изредка им это удавалось, и тогда он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Но только на короткий период. После каждого такого периода приходило отрезвление, которое сидело в подсознании, как отдаленная, но постоянно присутствующая угроза. В конце концов, он стал к этому привыкать и почти перестал об этом думать. Внушил себе, что никакой угрозы нет. Что они на равных. Он так же хорош, как и она, а его недуги ничего не значат.

Его ничего не радовало. Ничего. Он все делал через силу. Словно поднимался в гору. Даже дышал усилием воли. Он никогда не сможет найти другую. Эльзе – женщина его жизни. Она даже не обращала внимания на его заячью губу и кожу в оспинах. Она ласкала его потрескавшееся тело, словно у него была бархатная, как у младенца, кожа, хотя он весь шелушился и трескался, и целовала его, словно хотела только его и никого другого.

Он откинулся на стуле и задумался, что ему выпить: чай или кофе. Он выбрал последний, пошел на мини-кухню и налил кофе в свою немытую чашку. Нильс сидел за кухонным столиком и оплакивал проигрыш в чемпионате мира. Мортен знал, что с ним не стоит говорить, пока он это не переживет.

Сам он никогда не интересовался футболом. Еще меньше – датским футболом. Беспокоило его только то, что проигрыш может привести к дракам. По статистике, возможны два сценария. А: воцаряется полное спокойствие.

С чашкой в руке он сел на свое место и не смог ничего с собой поделать – к нему стали опять подкрадываться мысли об Эльзе. По ее мнению, он слишком боялся конфликтов и был труслив. Она именно так и говорила. Мол, он трус. В этом была доля правды. Он старался не так сильно бояться конфликтов, но это противоречило его природе.

Он расстегнул кобуру, вынул пистолет и взвесил его в руках. Что заставляет его каждое утро вставать, принимать душ, одеваться и идти на работу? Что он медлит? Это так просто. Немного надавить указательным пальцем – и конец страданиям. Никакой тоски и удушья. Никакого одиночества.