Камень. Книга десятая

Главное – тренируйся, и потом пользоваться начнешь на автомате. И про камеры наблюдения не забывай, там твоя физия при любых раскладах будет видна.

Великий же князь только недовольно протянул:

– А может, как-то так попробовать?

И на месте лица Алексея вместо ряби появился самый настоящий провал из тьмы.

Кузьмин кое-как успел удержаться от того, чтобы не провалиться в эту бездну, и только потом, перейдя на темп, схватил заваливавшегося вперёд Белобородова.

– Царевич, твою же!.. – зашипел колдун.

Зияющая бездна исчезла, на её месте появилась дымка, а великий князь кинулся к воспитателю:

– Папка, прости! Я не хотел…

***

Воспитатель пришел в себя довольно-таки быстро, а первым его вопросом был:

– Что это за ерунда, Лёшка? Я как будто куда-то падал…

За меня ответил злой Кузьмин:

– Головокружение от успехов это было, Петрович, усиленное манией величия. Воспитанник твой в очередной раз не рассчитал силу воздействия и включил самую натуральную присоску, когда делать это было совершенно не обязательно.

– Да, Ваня… – Я опустил голову. – Просто для меня легче держать маску, которая будет всасывать постороннее внимание внутрь, а не наружу.

Прохор нахмурился:

– Объяснение, конечно, так себе, но общий принцип из ваших прошлых разговоров мне понятен. – Воспитатель растянул губы в бледной улыбке. – Но если тебе, Лёшка, интересно моё мнение, то вот той дымки с потерей резкости вполне хватает для сохранения твоего инкогнито.

Представив на месте лица Прохора эту самую дымку, повернулся к Ванюше:

– Работает? А то я могу сам себе напридумывать…

Кузьмин вздохнул:

– Работает, царевич. А вот я поддерживать маску на другом человеке научился только через месяц упорных тренировок.

Его прервал Прохор:

– Сынка у меня лучший! А ты завязывай с нытьем. – Воспитатель повернулся ко мне: – Что же касается всяких там демонов, Лешка, и прочих одиозных животных, то иллюзия была просто на высшем уровне.

Колдун этими словами воспитателя был явно недоволен, но проявилось это только в кривой ухмылке:

– Зато я могу много чего другого, Проша, и вообще, я не виноват, что природа не наградила меня таким живым воображением, как у царевича.