Под знаком Амура. Схватка за Амур

– Николай Николаевич… – смутился чиновник, но Муравьев похлопал его по плечу:

– Ничего, ничего, если для пользы дела, отнюдь не возбраняется.

В дверях гостиной появился невысокий, примерно одного возраста с Ахте черноволосый офицер с грустными висячими усами, в морском мундире, и всё вокруг подполковника сразу же изменилось.

Муравьев устремился к моряку, раскинув руки:

– Наконец-то! А то я думаю: куда же вы пропали?! – Он обнял вошедшего за плечи и обернулся: – Дамы и господа, с бесконечной радостью представляю вам подлинного героя нашего времени, коего за его открытия устья Амура и островного положения Сахалина потомки будут называть великим, а мы уже можем гордиться тем, что жили с ним в одно время и даже были знакомы.

Прошу любить и жаловать – Геннадий Иванович Невельской! Ура! Ура! Ура!

3

Сибирская зимняя степь своим цветом напоминала молоко, а бескрайностью – океан, только волны этого океана застыли по мановению руки волшебника Мороза, да так и остались на много месяцев. Но игра теней и света в хаосе мелких и крупных волн делала бесконечную равнину удивительно привлекательной, на нее можно было смотреть долго-долго, радуясь и поражаясь прихотливо-естественной красоте великой природы.

– Zum Augenblicke d?rft ich sagen: Verweile doch, du bist so sch?n![2 - Остановись, мгновенье, ты прекрасно! (нем.; И.-В. Гёте, «Фауст»).]– пробормотал Невельской, вдруг устав глядеть в окно кибитки, и откинулся на спинку сиденья. Дрезденское издание обеих частей «Фауста» было у него настольной книгой во всех морских походах.

Он воспринимал героя трагедии как родственную душу, но спрашивал себя, готов ли на все ради постижения мира, и со стыдом признавался самому себе: нет, не готов.

А теперь совершенно неожиданно на его пути возникла Маргарита.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

…Общее «ура» прозвучало нестройно, но аплодисменты были долгие и от души. Невельской смущался, поднимал руки, успокаивая, однако это не возымело действия – наоборот, его окружили, продолжая аплодировать и улыбаясь, и всячески старались выказать свое расположение.

И вдруг он увидел близко-близко широко распахнутые от восторга голубые глаза, окруженные пушистыми золотыми ресницами, и услышал прерывающийся голосок:

– Геннадий Иванович, можно, я вас поцелую?

Он почувствовал, что стремительно погружается в голубую глубину, смог в ответ лишь кивнуть, ощутил на щеке прикосновение мягких горячих губ и услышал одобрительный общий смех и новый взрыв аплодисментов.