Клептоманка. Надкусанное яблочко

– Случалось, – стушевался старец, мотнув белой головой, быстро спросил. – И больницу строить будете?

– Архиерей разрешит, будем строить, – кивнула матушка.

– Вот это благое дело. Крестьян никто не лечит – это факт. Помогать вам буду, если разрешите.

– Врачевать могёшь? – не переставала удивляться сестра Евдокия.

– Могу, – сказал Козьма и положил руку на резное распятие на груди.

Сказано, сделано. Небольшой дом у самого перешейка, соединяющего остров с крепостью и побережье, вырос за считанные дни. В избушке поселился Козьма.

Жил скромно, принимал страждущих, исцелял по мере сил. Матушка благословляла его, не прост старец, ой, не прост. Тянуло её к нему, как обжору к сладостям. Так и съела бы целиком. Мудрый, спокойный, благочестивый. А говорил-то как! Как будто большую ложку в бочку мёда зачерпнул. Сладко.

Каждый день они вели со старцем беседы. О жизни, о смерти, о Царствии Небесном, о свободе, которую так любил странник.

– Слышала, матушка, что у соседей творится? – спросил Козьма.

– У каких соседей? В уезде? – ответила вопросом на вопрос Калиса.

– В соседнем мужском монастыре лихоимство творится. Новый настоятель самоуправством занимается. С иноков три шкуры дерёт, а себе карманы набивает златом.

– Иларион? – встряхнулась настоятельница. Вот оно! Предчувствие.

– Он самый. Хорошо, что не пошёл я к ним. Сердце подсказало, чёрно у них в монастыре.

– А тебе кто сказывал про лихоимство?

– Бежали два монаха от Илариона. Третьего дня у меня останавливались.

Жалились больно, жизни не даёт, затравил всех ядом своим.

– Бог всё видит, – покачала головой Калиса.

– И это правда.

Осень наступила рьяно, ворвалась в уральские края, как кавалерист в захваченный вражий город. Только что цветы и травы благоухали в полях, уже промозглый ветер продувал прохожих насквозь. Калиса стояла у окна, смотрела, как кружились в осеннем танце жёлтые листья, разглядывала монастырский двор, нарадоваться не могла. Чистота у них, порядок, амбары полны запасов. Хорошо подготовились к зиме.

– Беда, матушка! – ворвалась в келью Евдокия.

– Господи! Что ж ты кричишь-то так? Как Ирод окаянный. Испугала.

– Беда, говорю, – уже спокойнее произнесла монахиня, села на скамью, пытаясь отдышаться. Бежала долго.

– Что случилось, сестра? – спросила Калиса, подходя к подруге.

– Козьму забрали, – выпалила монахиня, глазища больше окуляров выпучила.

– Кто забрал? Толком говори, – спокойно сказала Калиса, предчувствуя неладное.