Не потревожим зла

Люк с улыбкой возвышался над этим энергетическим катаклизмом и бросал краткие слова благодарности в микрофон. Татуировка на ребрах словно ожила вместе с его дыханием.

All I loved, I loved alone.

Внезапно Алиса поняла, что эта надпись была слева, то есть под сердцем.

Он коротко прикрыл глаза, ненадолго отрешившись от них всех. Эти срывы явно давались ему не так легко, как могло показаться. Вопреки окружавшему его пафосу из него все равно бил свет, похожий на бледное мерцание далеких звезд.

«Почему же ты поешь только о тьме?» — мельком пронеслось в мыслях Алисы.

Через легкое внутреннее сопротивление пришлось признать наличие у него мрачного обаяния, выражавшегося больше в его манере держаться, чем в монотонном пении. Этакая смесь макабра и самоиронии.

Люк же начал новую песню. В этот раз медленно, иногда понижая голос до такой степени, что он превращался в мелодичный рык. На заднем плане, как капли воды, разбивались чистые звуки клавишных.

Эта мелодия читалась словно книга, в ней трепетала чья-то пойманная душа.

— Мне нравится эта песня! — с удивлением прокричала она Оле.

— Что? — переспросила та, повернув к ней лицо.

У нее были абсолютно счастливые глаза, в которых, как жидкое золото, плескались блики прожекторов.

— Песня — класс!

— А-а-а, это раннее, — перекрикивая истеричный вой фанаток и гремящую музыку, сообщила Оля.

Группа уже отыграла добрую половину сет-листа.

— Я люблю тебя, Люк!

На сцену вразнобой полетели кружевные лифчики — извечный символ женской преданности.

Он с вымотанной усмешкой оглядел беснующуюся толпу и снова закрыл глаза, слушая голоса. Прожектор прошил его синим лучом. На мгновение Люк стал настоящей звездой: усталым, спящим светилом, случайно упавшим с неба в жадные руки кричащей толпы.

Что он на самом деле думает обо всем этом?

Что ему дает его слава?

Он выглядел отчужденным от того, что делал, хотя выкладывался на полную катушку.

— Мне нравится ваш настрой, — наконец снисходительно сказал Люк, кивая непонятно чему. — Вот так… вот так… молодцы. Но вы можете громче, так ведь?

О, лучше бы он молчал. Визг поднялся, как цунами.

— Молодцы… — выдохнул он, откидывая мокрые волосы со лба. — Тогда у меня для вас — раритет.