Ганзейские сказы

По одежде и по итальянскому говору в них можно было распознать уроженцев Венеции.

– Право, Винченцо, если весь этот народ будет так толпиться, нам негде будет поставить наш груз, – приятным тенором жаловался один, с меланхолически бледным и узким лицом. На нем был изумрудного цвета плащ со складками, из-под которого виднелись изящные руки с длинными и тонкими, как у женщины, пальцами.

– Эй ты, поосторожнее, там хрупкое стекло! – эти слова относились к кормчему, ковылявшему со своей ношей впереди.

– Ты прав, Беральдо, – слегка простуженным голосом отвечал другой, в темно-фиолетовой одежде и черных перчатках. Его острый нос и мрачные глаза придавали ему сходство с филином. – Смотри! А вот и проклятые прусские торговцы!

Якоб и его дядя тоже заметили их и поспешили пройти мимо. Они, как и большинство немцев, недолюбливали надменных венецианцев, не только за их приверженность Папе Римскому, но и за причастность, по слухам, к контрабандным делишкам.

А итальянцы, в свою очередь, пренебрежительно относились к пруссакам, во-первых, как к протестантам, а во-вторых, из-за союза прусского короля с Генрихом II, претендующим на некоторые северные герцогства. К тому же они считали, что их товар – серебряная и стеклянная посуда – может привлечь больше покупателей, чем какая-то там селедка.

– Я сейчас вернусь, Якоб, а ты подожди меня здесь, – сказал Майер и направился к писцу, сидевшему неподалёку и записывавшему в книгу количество товаров.

– Да, дядюшка, – рассеянно отозвался племянник.

Он уже был поглощён пёстрой людской каруселью и только успевал поворачиваться направо и налево. Внезапно мимо него прошмыгнул какой-то заморыш в ветхой рубашке. Одновременно в толпе раздался женский крик:

– Ой, батюшки! Да что же это делается-то!

Якоб, пробравшись сквозь толпу, увидел двух женщин: одну пожилую в алой парчовой кичке на голове и пестрой шали на плечах, другую – молоденькую, в летнике цвета морской волны и кокошнике с изумрудами.

Лицо первой выражало беспредельное возмущение, второй – оторопь.

– Чего случилось, тетка? – спросил пожилую сотский в зипуне.

– Ой, милой! У боярышни колечко с мизинца какой-то прощелыга стянул!

От негодования щеки женщины раздулись и заалели, как ее кичка, а сама она стала похожа на распушившуюся индюшку.