Душа чащобы

Ведь ты бы сама не хотела, чтобы кто-нибудь лез в твою душу, правда?

Агата покачала головой и обвила руками шею отца, который сразу же погладил дочь по встопорщенным темным волосам.

– Пойдем скорее домой, галчонок. Мы уже давно гуляем. Мама, наверное, нас заждалась.

Они медленно двинулись прочь с поляны. Еловые лапы плотно сомкнулись за их спинами, отсекая старый дуб от остального леса. Но до последнего мгновения, пока темно-зеленые хвойные иглы не сплелись в непроглядную завесу, Агата всматривалась в силуэт дерева и его черное дупло.

– Мама, а где папочка?

Женщина вздрогнула и повернулась лицом к дочери. Руки ее, сжимавшие кухонное полотенце, бессильно упали вдоль тела.

– Папы здесь больше никогда не будет.

– Почему?

– Он нашел себе другой дом… Он нас предал, понимаешь? Предал нас!

В голосе матери послышались рычащие нотки. Агата испуганно отступила назад.

– Но как же мы? Он ведь нас не бросит просто так?

– Мы больше не нужны ему, Агата! Мы теперь сами по себе!

Агата непонимающе замотала головой, а в ее глазах застыли слезы.

Она не хотела в это верить, не хотела даже думать, что ее любимый добрый папа мог просто так взять и оставить их.

Смахивая соленые капли, побежавшие по щекам, девочка выскочила во двор дома, толкнула скрипучую калитку и бросилась по протоптанной тропинке в сторону леса.

Сколько она бежала, она и сама не знала. Глаза застилала обида, а из груди то и дело рвался тихий скулеж. Только ноги сами привели ее на маленькую, отгороженную от всего остального мира полянку, где высился старый дуб.

Еще совсем недавно она часто гуляла здесь с отцом, тот рассказывал удивительные вещи о лесе и его обитателях, обещал Агате научить ее различать лечебные травы. А теперь папа ушел в чужой дом, к чужой семье. И девочке ничего не оставалось, кроме как сидеть на корявых корнях и горько плакать.

Мать долго ждала, когда дочери надоест реветь, и она вернется в дом. Но уже прошло обеденное время, а калитка так больше и не скрипела, не было слышно шагов Агаты на дорожке, ведущей к двери.

Забеспокоившись, женщина ушла в лес. Она брела по знакомой тропинке, приминая ногами разросшуюся траву, изредка звала дочь по имени, но ее крики оставались без ответа. Деревья клонились к ней, затмевали солнце своими развесистыми ветвями. Не было слышно ни пения птиц, ни жужжания мошкары, будто чугунной тяжестью безмолвие опустилось на лес.