Магнолии были свежи

Она помнила, как он сел на колени перед ней, чтобы быть одного роста, открыл крышечку и вложил фотокарточку. На ней они были изображены всей семьей, за день до его отплытия они сфотографировались в ателье, и сейчас они втроем слегка поблекли, и черты на черно-белом фото стали расплывчатыми, но Мадаленна все так же без труда видела сияющие глаза папы, и мягкую улыбку мамы. Отец тогда сказал, что она его никогда не забудет; ей нужно будет только нажать на пружинку, и тогда он почувствует это, где бы он ни находился.

И когда маленькой Мадаленне становилось совсем плохо, она убегала на далекий откос, долго смотрела на любимые черты лица, закрывала глаза и молчала. О том, как она скучает по нему, как ждет его возвращения, чтобы почувствовать знакомый запах табака и одеколона. Эдвард уплывал всегда неожиданно, ровно тогда, когда она успевала привыкнуть к тому, что папа дома. Его присутствие превращало все в праздник, и теперь Мадаленна умом понимала, что так происходило из-за неожиданности его кратких визитов, но все равно душой стремилась к красной гвоздике в его петличке и бархатному пиджаку. Но если его отплытие всегда сопровождалось сжатыми губами и попыткой не заплакать, то прибытие неизменно чувствовалось заранее. Что-то странное вселялось в Мадаленну, исчезала привычная угрюмость, медлительность, и она носилась по всему дому с веселыми криками, не обращая внимания на Хильду и ее толстую палку. Эдварда всегда ходила встречать Аньеза; всегда одна. Мадаленна понимала, что у них было свое прошлое и своя отдельная жизнь и вовсе не собиралась этому мешать, но и упускать момент того, как прозвучит первый сигнал парохода, и рослая фигура появится из-за зарослей дикой травы, тоже не хотелось. И она пряталась в высоком кустарнике, смотрела на то, как отец долго держал маму в объятиях, что-то шептал, и детская радость переполняла ее настолько сильно, что Мадаленна не могла удержаться на месте и с восторженными криками она выскакивала из своего укрытия и неслась навстречу крепким отцовским рукам. Она была счастлива, она была в семье, с ней были те, кто могли ее защитить, и никакая война не могла ее убить, пока Эдвард желал ей спокойной ночи и целовал в лоб. Он научил ее не плакать, когда она расшибала коленки; он читал ей книги про пиратов, мушкетеров и прекрасных дам; он научил ее драться с соседскими мальчишками, когда те повадились воровать их сливы и яблоки, он только не успел научить ее с ними дружить.