Дым под масками

Штефан не смотрел, что делает Томас, он смотрел на его лицо, пытаясь поймать хоть легкий оттенок лжи. Тогда слова перестанут звучать приговором. Но Томас врал только в движениях – слова имели больше значения, чем фокус, который он показывал.

– Но это неправда. Кем бы ни были, кем бы ни стали – мы всегда тот же белоснежный флердоранж, что и раньше…

Штефан не стал досматривать выступление Томаса. Не смог себя заставить.

Глава 7

Заставить радоваться

Возвращался в гостиницу Штефан уже в темноте, а фонари в рабочем квартале зажигали редко, и чаще по одному в начале и конце улицы.

Кристалл он тоже купил, но пить не стал, убрал в карман жилета. Пить было плохим решением, Штефан это понимал. Недостойно и попросту глупо. Но он ничего не мог с собой поделать – площадь у ратгауза, левиафан и Томас с пустым синим взглядом смешались в одно черное пятно на душе, которое было необходимо смыть, пока оно не свело с ума.

Левиафан. Дирижабль. Золотистая надежда, черный лепесток.

Проклятый чародей, который нужен был, нужен, потому что без него не заработать, не раздать долги и не помочь Томасу, который с самоубийственным упорством тратит деньги на лечение матери. Сколько Томас потратил в Кайзерстате? Откуда у него, разоренного повстанцами и цирком в упадке, деньги на альбионских врачей?

«Чтоб тебя, Готфрид, твоя богиня оплакивала пока Спящий не проснется», – думал он, вливая в себя очередную рюмку.

Штефан был почти параноидально осторожен. Но потом все равно приходилось карабкаться под забором, бегать вокруг госпиталя с больными неизвестной болезнью. Плыть на пароходе, лететь на дирижабле. Держать рядом чародея, от которого непонятно, чего ждать, но почти наверняка – ничего хорошего.

Штефан действительно хотел решить все эти проблемы, но вместо этого надрался и перестал думать о чародее и дирижаблях.

Уходил с бутылкой абрикосового шнапса и большой флягой пылинки. Ему казалось, что он звал Идущую выступать в цирке и предлагал ей лучшее место, какое смог вспомнить. Она смеялась и почему-то отказывалась.

Только у башевой станции Штефан вспомнил, что предлагал ей быть центровой канарейкой.

Он не боялся, что его ограбят или убьют.