Дым под масками

 – Да ты не переживай, Кайзерстат скоро, там в порту сойдем, купим билет на поезд… или дирижабль. И до Гардарики.

Штефан почувствовал, как при слове «дирижабль» снова подступает тошнота. Впрочем, говорить Хезер, что еще немного и им придется ходить исключительно пешком, он не стал.

– Мы потеряли экипаж, – продолжила она, расправляя юбку. – И все барахло, конечно, но я забрала самое важное. Ну и твою сумку, не переживай.

Ему даже не понадобилось спрашивать, что именно Хезер считала «важным». Походная клетка с канарейками стояла неподалеку.

– А где… крысы?

– Капитан сказал, что с крысами не пустит, – печально ответила она, и в ее голосе было куда больше скорби, чем когда она рассказывала об умерших людях. – Пришлось отпустить.

Где бы они ни останавливались, Хезер всегда кормила крыс. И из каждого города забирала по одной, особо привязавшейся. Если бы крысы не дохли и не сбегали – для клеток приходилось бы покупать отдельный фургон.

– Ты не знаешь… много людей погибли? – спросил Штефан, глядя в низкую темноту.

– Очень, – ответила Хезер. – Очень много… Мальчик по пути рассказал, что им удалось убить чародея, который вас ослепил. Что они с друзьями помогали людям, что тебя нашли… такой увлеченный. Глаза горели.

– Это из-за них загорелся дирижабль?

– Да. Думаю, солдаты специально спустили дирижабль, зная, что по нему побоятся стрелять… А они с Беном что-то взорвали…

– Нет, Хезер, – пробормотал Штефан, глядя на кольца светящейся ленты за мутным стеклом.

– Если это герр Варнау придумал – я была о нем лучшего мнения… А знаешь, что мальчик еще сказал?

– Что же?

– Что это большая удача. Что они не могли на такую даже рассчитывать. Что людей можно было запугать, что в первый день одними патрулями и морлисским гимном удалось заставить всех сидеть по домам, но теперь… теперь народ разозлится, сказал мальчик.

…

Штефан заставил себя выйти на палубу только на следующий день. Его мутило, казалось, что в местах ударов под кожу вшили по свинцовой пластине, и стоило ему встать, как из носа начинала течь кровь. Густая, застывающая на усах, сколько ни вытирай. И Штефан позволял себе побыть в трюме еще час. И еще.