Дым под масками

Он вполголоса, на родном языке, материл владельцев морлисского завода, не плативших зарплату рабочим, морлисское правительство и совсем немного – Томаса, который с чего-то взялся им сочувствовать.

И еще, очень тихо, припоминал Пине что означало ее имя на его языке. Он сразу сказал ей, что тот офицер с грустными глазами такой грустный потому что уже одной ногой в могиле, а не от тонкой душевной организации, но разве темпераментная, черноглазая Пина когда-то кого-то слушала.

Ночь прошла спокойно, и Штефан успел понадеяться, что все и вправду обойдется.

Взрыв раздался когда начала тускнеть непроницаемая предрассветная тьма.

Грохот был такой, что проснулась даже Хезер. Штефан выпутался из одеяла и ее объятий, медленно встал и отодвинул занавеску. Стекло уцелело, но пошло трещинами.

– Ну что, кедвешем, может все-таки поезд? – вкрадчиво спросил он.

Канарейки бестолково метались в проволочных клетках. С улицы слышались частые хлопки открывающихся окон, а потом – одно протяжное, грозное «у-у-у».

Второй взрыв был слабее и раздался со стороны ратгауза.

– Штефан… – пробормотала Хезер, уже успевшая одеться. – Что происходит?

– Я тебе еще вчера сказал – революция, – огрызнулся он. – Стрельба, взрывы, массовые казни, дурачки с флагами, про которых потом во Флер будут книжки слезливые писать. Ну что, мы едем?!

– Надо забрать Вито из госпиталя… но он же не пойдет…

Она стояла посреди комнаты, переступая каблуками по скрипучим доскам и растерянно смотрела на полку с крысиными клетками.

– Схожу, – решился Штефан. Вытащил из кармана конверт, положил на стол и постучал по нему кончиком пальца. – Приглашение в Гардарику. Твое. Половина денег у тебя. Если что – бросай все, выпускай птиц и крыс, не надевай ничего синего, иди сразу на вокзал, показывай удостоверение… да ты сама все знаешь.

Хезер согласно кивнула, но сказала совсем другое:

– Я тебя буду ждать.

– До вечера. К шести не вернусь – значит, встретимся в Гардарике.

– Переоденься, – вместо ответа поморщилась Хезер. – Меня учит, а сам чуть не поперся в синей рубашке. И кепочку надень, чтобы кто-нибудь не принял сияние твоей лысины за блики взрыва.

– Голо-са над гор-р-родом! Флаги! Над крышами! – донеслось из открытого окна. На этот раз пел кто-то один, кажется, мужчина, и скорее всего с какой-то крыши. Срывающийся голос несся над городом, а внизу нарастал шум толпы.