Ячейка

Хелин гадала, в каком процентном соотношении перемешалась правда и выдумка в этом рассказе.

– Ткани? – оживился Ян.

– Ох, только не ткани, – в ужасе вздрогнул Хуберт, по опыту, видимо, понявший, куда сейчас пойдет разговор, – Премного испрети[9 - Испрети – извинять] моего ученика, он сейци заговорит вас до смерти. Этот мальчишка помешан на тканях. Не веди его пясть[10 - Пясть – кисть руки, ладонь] сам Господь, настолько он способен, я бы настаивал, что родители подобрали ему не то ремесло.

– Вы интересуетесь тканями? – невинно спросил Гарс.

Хуберт обреченно махнул рукой – сами разбирайтесь. Ян, однако, был все так же невозмутим, но в глазах добавилось задору.

– Аки художник, я почиваю душой, оттачивая на холсте замысловатые складки, тягу материи, искусность рельефа или текстуры, – он покосился на своего мастера, и, после паузы, настойчиво добавил, – Сие есть одно из проявлений красоты, иже творят чьи-то навычные руки. Вещи украшают стан – и подобным же образом они украшают скромную картину.

Пусть сие и внешне, преходяще, тлен, но они попущают взглянуть под личину своего владельца, дабы узреть глубинное. Они проливают свет. Надо лишь уметь зрети.

Хуберт с одышкой заворочался на своем кресле, словно оно враз стало ему неудобным. Видимо, если он и собирался промолчать, надолго сдерживаться его не хватило.

– Пресвятой Лука! Клянусь своей бородой, нет, вы послушайте его! Елико раз повторял – толку от красивой тарелки, ежели нечего на нее положить! Складки? Текстуры? Что ты оноле зреть собираешься? Господь смиренным примером сына своея усенял нам путь, а тебя, негодного мальчишку, набдел еще достодивными очами и послушной велению дланью – дабы выславлять блаженство праведной жизни и осуждать жизнь греховную.

Дабы воочию донести слово Божие до неграмотных и дати утешенье тем, иже в дни отчаяния ослаб во вере своей. И что же делаешь ты? Уподобляешься неразумной девице, падкой на украшения!

Воцарилась неловкая пауза, которую нарушали только тихие собачьи поскуливания.

– Кацы[11 - Кац – какие] заказы в вашей мастерской? – уточнил консул, делая попытку мягко разрядить атмосферу. Хуберт по завершению пламенной речи большими глотками осушал бокал, поэтому за него ответил Иоанн, внешне по-прежнему спокойный, как будто гостиная только что не сотрясалась от возмущения его преподавателя.

– У моего превозвышенного учителя прекрасная и, не сробею смолвить, широко знанная мастерская в Маасейке.