О ком молчит Вереск. Вторая часть + бонус

Мой Чезаре Микеле ди Мартелли. Да, второе имя моего мальчика – это имя моего отца. Марко не был против… за что я ему безмерно благодарна. Я за многое ему благодарна… но как же жаль, что благодарность нельзя превратить в любовь, и она не имеет ничего общего со страстью.

– Ну все. Сдаюсь. Вас слишком много. А с женщинами спорить бесполезно.

– Юный Дон Жуан! – всплеснула руками Мами, а он пошел к двери, а потом обернулся и спросил.

– Папа обещал, что сегодня перед приемом мы поедем в Палермо. Ты поедешь с нами? Или останешься отдавать распоряжения насчет вечера? Я бы хотел, чтобы ты поехала, мама.

– В Палермо? Зачем? – чуть побледнев спросила я, поправляя белые лилии в вазе. Марко неизменно дарил теперь только их. Он почему-то решил, что они мне нравятся, и я не разубеждала его в этом.

– Посмотреть дом, в котором родился он и дядя Сальваторе.

От одного упоминания имени у меня закружилась голова, и я впилась пальцами в спинку кресла. Зачем Марко говорил с Чезаре о Сальве? Что именно они обсуждали?

– Разве интересно ходить по развалинам? – тихо спросила и поправила шторы, стараясь не смотреть на собственные дрожащие руки.

– Ну вот, сразу видно, что с папой ты общаешься очень мало в последнее время. Покупатель нашелся. Именно поэтому я хочу посмотреть на дом, пока есть такая возможность. Говорят, этот дом принадлежал еще Амброссио Луке ди Мартелли. В 1845 году сам король подарил ему эту землю.

– Ты интересовался историей рода?

С восхищением глядя на воодушевленное лицо сына, на его сверкающие глаза и легкую щетину, появившуюся на смуглых щеках… И перед глазами дежавю. Такое же лицо, такие же длинные руки, и волчонок, вырывающийся из капкана. Я смотрю на него снизу вверх с таким же восхищением.

– Да, я интересовался историей нашей семьи.

Вернул из воспоминаний, вызывая волну нежности.

– У моей семьи заурядная история эмигрантов. Ничего интересного. Им не сравниться с родом Мартелли.

– Когда мне исполнится восемнадцать, я уеду в Россию и все узнаю сам.

– Хорошо. Договорились. А пока что иди обедать, иначе Мами тебя накажет.

Он ушел, а я прислонилась лбом к окну и закрыла глаза. Оказывается, слышать его имя все так же больно и невыносимо. Пятнадцать лет.