Чужая женщина

Лепила, а под всей мишурой все та же дура бесхребетная, безответно влюбленная в человека, который имя ее толком запомнить не смог. Да, первых не забывают. Первые – это навсегда до самой смерти. Будут вторые и десятые. Но первый – вечность, как и последний.

Иногда глаза закрою и думаю о нем, как жизнь его сложилась, счастлив ли он, получил ли повышение, фанатик чокнутый. Есть хорошие менты. А Громов был не просто хорошим, а фанатично честным ментом. Повернутым на работе своей и правильности. На соблюдении законов и всей этой ерунде патриотической.

Чем-то на отца моего похож, такой же патриот ненормальный.

Сейчас, спустя несколько лет, я понимаю, насколько был особенным мой первый вечный. Такие редко встречаются. Таких нет уже в наше время. Представляла, каким стал спустя столько лет, и была уверена, что повышение получил, и дети, наверное, выросли уже, а может, жена ему и третьего родила. При мысли об этом больно стало, как будто не прошли годы, как будто мне не двадцать два, а опять шестнадцать…и я опять узнала, что его жена второго ребенка ждет, и опять хочется вены исполосовать или под трамвай, чтоб не болело так.

Но я трусливая, поэтому жить буду и вечно гореть живьем. Счастливые те, кто могут дальше жизнь свою строить, переключаться, других умеют любить.

Но никто не забывает свою первую любовь никогда, она может померкнуть, поблекнуть тонами, вызывать всего лишь меланхолию, но забыть ее невозможно, потому что это самое острое, что ты испытал в жизни. Потом может быть сильнее, ярче, больнее, но никогда все это не перечеркнет самую первую агонию и то, что чувствовал в тот момент.

А больнее, чем с ним, мне не было никогда. Мне вообще было никак. Удобно. Правильно, как надо. Могло и не быть – я б тоже не огорчилась.

«– Зоренька моя, что ж ты как лед холодная? Ну посмотри на меня. Я тебя люблю. – голос мужа в голове настойчиво и раздражает, – Смотри на меня. Вот так. Неживая ты. Красивая и неживая».

Потом я научилась быть другой. Играть научилась, как на большой сцене, манипулировать, притворяться, использовать все, что дала мне природа, против тех, от кого мне что-то было нужно.

И прятать все, что внутри происходит, зашивать глубоко в сердце, которое так и не сумело биться для кого-то ещё. Оно застряло в прошлом и стучало только там. Для него. Конечно, кто-то посчитает, что это ненормально. Но никто не знает и никогда не узнает, почему я не могу его забыть. Никто и никогда не будет мною, чтобы понять, а я никому и не пожелаю этого.