К алтарю по его приказу

Он сказал, что цены растут и они будут вынуждены поднять плату. Или придется переместить ее мать в другой хоспис – ужасную дыру, еще дальше от ее дома. Когда же Кайли попыталась протестовать, он только пожал плечами и сказал, что не может спорить с экономикой.

Но с какой стати? У Аристона Кавакоса холодное, равнодушное сердце. Этот помешанный на контроле человек предпочитает считать ее средоточием самых низких пороков, и вряд ли ее рассказ изменил бы его отношение к ней. Кайли почувствовала жалость к Павлосу. Как ужасно, когда ты сам даже не можешь выбирать себе друзей! Греческий бог… этот греческий бог оказался просто властолюбивым маньяком!

– Да, я мерчендайзер, – спокойно сказала она.

Аристон хотел сказать, что проблемы у него только с ней. С ее поразительной сексуальной привлекательностью, которую не могла скрыть никакая, даже самая уродливая униформа. И еще шок от открытия, насколько убогим оказалось ее жилище. Как охотница за состояниями Кайли, видимо, была не так успешна, как ее мать, иначе бы не закончила посменной работой в супермаркете.

Мысленно Аристон уже просчитал ситуацию. Кайли определенно сломлена, а потому ею будет легко манипулировать. В то же время он чувствовал исходящую от нее опасность. Если бы не брат, Аристон превозмог бы свое желание и ушел, оставив все в прошлом. Он позвонил бы одной своей знакомой супермодели и потребовал бы бросить все и примчаться к нему. Черт, но эта супердорогая модель не шла ни в какое сравнение с Кайли Тернер в ее синей униформе.

Нет, ему просто нужно защитить брата. Он отправил Павлоса разбираться со взбунтовавшейся командой, но, как только конфликт будет улажен, он вернется. И откуда ему знать, кто из них первый проявит инициативу? Аристон не сможет удерживать их на расстоянии друг от друга, какой бы властью он ни обладал.

Мысли Аристона приняли новое направление, и неожиданно решение пришло само собой. Оно было таким простым, что у него перехватило дыхание.

Обостренное чувство собственности было свойственно всем Кавакосам. Они с Павлосом никогда ничем не делились – ни игрушками, ни мыслями, ни, разумеется, женщинами. Разница в возрасте гарантировала это не меньше, чем обстоятельства детства.