В случае смерти разбить

Когда участок земли становится достаточно большим, я подхватываю какую-то тонкую палочку и начинаю рисовать.

Мужчина с крупным, будто раздутым, носом, маленькими глазками и полным, опухшим лицом. Земля поддается плохо – приходится почти выцарапывать, как на камне. Закончив, я кое-как махаю кистью с немеющими пальцами и говорю Елири:

– Ну что?

А сам прижимаю ее все сильнее. Почему-то боюсь – закроет глаза и все. Вроде бы не страшно, но от этого дрожу сильнее, чем от холода. Елири сонно смотрит на рисунок. Ее губы дрожат.

– Г-гордыня, скупость и уныние? – называет она грехи, не угадав ни одного, но я яростно киваю. Стираю лицо и передаю палочку.

– А теперь ты?

Елири подхватывает ее так, что вот-вот вывалится, и ведет плавной линией полные губы, вроде бы принадлежащие женщине, но палочка вдруг идет в сторону, перечеркнув рисунок. Я поднимаю голову. Елири сидит, привалившись ко мне, ее голова покоится на плече, а глаза почти закрыты, только тонкая щелочка осталась. Прошибает. Я собираюсь схватить ее за плечо и начать трясти, но вместо этого застываю.

Совсем рядом раздается хруст и тихое рычание. Что? Кто это? Я пытаюсь разглядеть что-то сквозь темень и мглу, и ее вдруг прожигают две красные точки. А потом три. Четыре. Пять. От того, что они появляются не парами, на краю сознания орут колокола. Не обычные волки. Но что? Быстрые тени скользят меж деревьев, двигаясь одновременно друг с другом, так что огоньки тоже, и, кажется, это одно создание?

Боженька святой.

Я слабо сжимаю пальцы на плече Елири и шепчу:

– Гнев… Я чувствую его гнев… и жажду… – и, собравшись, добавляю: – Надо бежать.

Она медленно моргает и тянет, думая, что я пытаюсь угадывать картинку.

– Но я же еще не дорисовала....

Я пытаюсь поднять Елири на руки и понимаю, как слаб и бессилен человек. Ни крыльев. Ни святого пламени. Эту ручки-палочки.... Что есть у людей? Что есть у людей? Мне холодно, тварь с чудовищным хвостом проламывается сквозь кусты и деревья, а я не могу, ничего не могу.

Сохрани ее, свет божий, пожалуйста.

Задохнувшись на вдохе, я падаю, вжав Елири в дерево и закрывая ее своей спиной. Не заметь. Ее. Не. Заметь. Елири слабо вздрагивает, как мотылек, и я жмурюсь, когда мощные когти проламывают грудную клетку, свернув позвоночник, и боль застилает глаза яркой вспышкой, пульсируя, пульсируя, пульсируя.

Тук. Тук. Тук.

Темно.

Неровные пульсации ноют в груди.

Кажется, я все еще слышу шум осыпающихся ветвей в ушах.