Всё как у людей

Женя прислушалась к себе, медленно опустила голову и некоторое время следила за холмиком руки, что ползал под заляпанной и размахрившейся зеленой тканью от груди к лобку, – там, где пару часов назад клокотал лютый ужас боли, а потом безмолвно и страшно существовала не совместимая с жизнью темная пустота, в которую Женя заглянула разок, сидя на операционном столе, и больше заглядывать не хотела.

Она будто нехотя стряхнула с левой руки хлопья съестных нечистот, завела под подол и эту ладонь, некоторое время робко оглаживала и ощупывала себя с обеих рук, наконец решилась, закусила губу и задрала нижний край халата, прижав его подбородком.

Ниже все было как обычно, хоть и бледно до прозелени – или, может, такой оттенок накидывал свет дневных ламп, напоминавший сцену из триллера, действие которой происходит в прозекторской. Наверное, поэтому смотреть на свои ноги и лобок было жутковато – они казались не просто неживыми, а безоговорочно чужими, посторонними, будто на манекене, собранном из двух неподходящих половинок, причем что именно не подходит – размер, цвет или материал, – понять не удавалось.

Но выше было еще хуже. Формально-то, наоборот, лучше лучшего. Не было месива кожи, мышц и кишок, не было черной дыры, слишком объемной и глубокой для того, чтобы мириться с ее существованием в собственном теле, не впадая в немую жуть. Не было даже обычного дрябловатого живота, который не слишком вываливался, зато совсем не втягивался и норовил собраться в валики.

Теперь там был чужой живот. Бледный, впалый, с незнакомого вида пупком и длинным продольным рубцом, толстым, цвета свиного фарша и поблескивающим на частых микроскладочках. Блеск мигал и как будто катился, потому что складочки натягивались и исчезали, растворялись, и цвет фарша выцветал, так что рубец, пока Женя рассматривала его, стал гораздо менее заметным и – она потрогала несмело, потом сильнее – менее ощутимым кончиками пальцев, точно клок сахарной ваты, упавший на поверхность теп-лого чая.

Женя двинула пальцем посильнее и тут же отдернула руку и вскинула голову, чтобы упавший подол не позволил увидеть, как часть шрама под нажимом стерлась, будто нарисованная, и, что страшнее, – как внутри живота под кожей будто бы прошелся палец, выставленный навстречу ее указательному.

Женя поспешно убрала вторую руку, и ужас стал пронзительным. Кажется, она нечаянно сковырнула пупок. Он сорвался на пол сморщенной бесцветной коросточкой, как с высохшей болячки.