Капитан Хорнблауэр. Под стягом победным

Его гибкий ум застыл в упорной решимости.

Как бы подкрепляя эту решимость, громыхнула девятифунтовка.

– Совсем рядом! – победно завопил Ниветт с фор-салинга.

– Прекрасно, мистер Марш, – сказал Хорнблауэр.

Марш довольно потянул себя за бороду.

«Нативидад» теперь стрелял чаще. Трижды громкий треск возвещал о попадании. Вдруг словно какая-то невидимая рука зашатала Хорнблауэра, уши наполнил душераздирающий грохот. У гакаборта сидел морской пехотинец, тупо созерцая левую ногу – на ней не было ступни. Другой пехотинец со стуком выронил ружье и прижал руку к разорванному щепкой лицу.

– Вы ранены, сэр? – воскликнул Буш, одним прыжком оказываясь возле Хорнблауэра.

– Нет.

Хорнблауэр отвернулся и, пока раненых уносили, глядел в подзорную трубу на «Нативидад». Рядом с кораблем появилось длинное пятно, удлинилось и отошло в сторону. Это шлюпка, которой прежде пытались буксировать «Нативидад», – вероятно, Креспо осознал бессмысленность своей затеи. Но шлюпку все не поднимали.

Дыхание участилось, к горлу подкатил комок. Пульс тоже участился. Не отрывая от глаза подзорную трубу, Хорнблауэр удостоверился, что правильно понял маневр неприятеля, потом лениво прошел на переходный мостик. Он принуждал себя изображать веселость и бесшабашность: дураки-матросы, которыми он командует, охотнее будут сражаться за такого капитана.

– Скоро у нас над головой пролетит несколько камушков, – объявил он. – Покажите, что англичане видали и не такое.

Хорнблауэр не ошибся: матросы отвечали бодрыми выкриками. Он вновь поднял к глазам подзорную трубу. «Нативидад» еще поворачивал. Долгое дело – в полный штиль развернуть неуклюжий двухпалубный корабль. Но все три мачты уже разошлись, и Хорнблауэр угадывал белые полоски на бортах «Нативидада».

– Кхе-хм, – сказал он.

Он слышал, как скрипят весла, – гребцы всё тащили и тащили «Лидию» к неприятелю. На палубе несколько офицеров – в том числе Буш и Кристел – отвлеченно обсуждали возможный процент попаданий при бортовом залпе с испанского судна на расстоянии мили. Они говорили с хладнокровием, какое Хорнблауэр и не мечтал воспроизвести достоверно. Он меньше – гораздо меньше – боялся смерти, чем поражения и презрительной жалости собратьев.