Терадорн

 – Эдигор тяжело вздохнул, видя, как глаза его сына наполняются слезами, а руки неуклюже лежат крест-накрест на его ногах, как будто они вовсе не его. – Я лично попросил советника Аврига отвлечь тебя на весь день. И твой поход за останками в Серый лес – тоже моих рук дело: утром, после того, как ты отправился, Совет и состоялся. Я был уверен, если ты узнаешь про казнь, ты сломя голову побежишь спасать принцессу. Но ты сам подумай – от кого: от короля? От его решения? От древних законов? От согласия советников? Тебя бы самого вздёрнули за такую дерзость.

Эдигор встал и подошёл к буфету. Он открыл стеклянную дверцу и взял с полки хрустальный графин с розоватым бролом и два стакана.

– Тебя могли казнить, – Эдигор наполнил стаканы до середины и поставил графин на место. – Ты мог подставить себя из-за своей горячности и попасть под суд. – Он подошёл к Торию и протянул ему стакан. – А ты всё, что у меня есть.

Торий сомнительно уставился на стакан: «Он предлагает мне выпить?! Серьёзно?!» Когда Торий неуверенно обхватил стакан пальцами, он заметил, что его рука подрагивает: «Так я ещё не нервничал.

– Сегодня можно. Пей, – Эдигор устало сел в кресло. – Думаешь, я не в курсе, что вы его потягиваете у Гириадона в покоях? – Он отхлебнул из стакана. У него приятно завязало в зубах. – Я только никак не могу вычислить его поставщика – осторожный, гад.

– Гириадон никому не говорит, – Торий сделал большой глоток, прежде почувствовав тонкий аромат вишни и лимона. Он поставил стакан на подлокотник.

– Вам, конечно, рановато пить, но в ваши годы, мы с принцами и не такое вытворяли, – Эдигор повертел в руке стакан – в его гранях заиграл свет.

– Ты не рассказывал, – когда приятная теплота побежала к желудку, Торий вдруг вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего обеда в библиотеке.

– Я другое хочу донести до тебя, Тор, – Эдигор вытянул ноги и расслабился. – Думаю, некоторых подробностей ты не знаешь. Хочу, чтобы ты понял, наконец, почему ты должен знать своё место. Да и моё тоже.

– Да, это я помню. Но, в остальном, ты не так много говорил о своём детстве.

– Так слушай, – главнокомандующий сделал большой глоток. Он шумно проглотил крепкий брол и причмокнул. – Она умерла от холеры, мне всего девять было. Никогда не забуду лицо отца… Он постарел лет на двадцать.