Терадорн

– Добрый вечер, друзья мои, – поэт прислонил свой посох к стене и направился к очагу.

– Добрый, добрый, Тиазиф, – отозвались гонты, поднимаясь на ноги.

– Но вести худые, – добавил Ян, крепко пожимая руку поэта.

– Да. Не в добрый час мы свиделись с вами, – Тиазиф пожал руки остальным гонтам. – А ведь совсем недавно праздновали у колодца семь свадеб подряд.

Они не спеша уселись на подушки.

– Да уж. Похоже, нас ждут непростые времена, – Ян потянулся ладонями к костру.

– А кто успел вам рассказать, как обстоят дела? – Тиазиф помассировал пальцами ноющие колени и оглядел присутствующих.

– Лиор, – Ян кивнул в сторону гонта Сагата. – Он опередил тебя.

– Ох, куда же мне больному и старому опередить Лиора, – поэт посмотрел на Сагата и похлопал его по плечу. – Недаром же его второе имя «Крылатый Ветер».

– Да, быстрее моего сына в деревне не найти, – гордо ответил Сагат.

– И храбрее твоей внучки Садиги, – обратился поэт к гонту, сидевшему напротив.

– Ты на что-то намекаешь? – Альгур уставился на Тиазифа.

– Совершенно верно, Альгур, – ответил Тиазиф.

– Ты хочешь сказать, что моей внучке и Лиору пришло время отправиться в дорогу? – забеспокоился Альгур.

– Но они же ещё щенки! – возмутился Эйзит.

– Да и что от них требуется, никто толком и объяснить не может?! – вмешался Филат, которому Садига приходилась потенциальной невесткой. Но старый волк ещё не знал, что его старший сын Евдиан проиграл ей поединок.

– Юные, не значит – неспелые, – парировал Тиазиф.

 – Можно дожить до седой головы и усталых ног, но так и не наполниться глубокими мыслями, и не закалить своё тело в борьбе с этим, порой, жестоким миром. – Тиазиф и Ян понимающе переглянулись. – А что касается человеческого предназначения – никто не может знать, дорогие мои, в чём именно оно заключается, пока не возьмёт котомку и кинжал и не отправится в путь.

Поэт хотел ещё что-то добавить, но в хижину ворвался его раскрасневшийся писарь и захлопнул за собой дверь.

– В чем дело, Пинч? – спросил Тиазиф.

– Там, там… – у писаря перехватило дыхание. Он тыкал пальцем через своё плечо, указывая на дверь, но перестал, услышав пронзительный скрип. Пинч прижал руку к груди и замер, не осмеливаясь посмотреть назад.

В хижину вошёл темнокожий мужчина в коричневом плаще. Он остановился рядом с остолбеневшим – то ли от страха, то ли от восхищения – Пинчем и медленно откинул рукой капюшон. Пинч взглянул на него краешком глаз и громко сглотнул.