Имперский граф

Гнус, с масляной лампой в руке, спустился по лестнице вслед за Кастетом в длинный подвальный проход, освещаемый только светом из расположенных вверху круглых отверстий для воздуха, и по обе стороны которого располагались по три зарешеченные камеры. В двух из них находились люди.

В первой слева камере сидел давний знакомец Гнуса карманник Пушок, заподозренный Кастетом в утаивании украденного, и хотя он на все вопросы с побоями клялся Семерыми, что ничего не скрысятничал, кабатчик, главарь их небольшой, но уже уважаемой банды, ему не верил и третий день держал за решёткой, время от времени устраивая очередной допрос с пристрастием.

– Кастет, – кинулся к решётке Пушок, – ну хватит меня тут держать. Выпусти. Я ведь правда…

– Заткнись, дерьмо. Вечером приедет большой босс, он и решит, что с тобой делать. Я тебе, сучий потрох, не верю.

У Кастета, вообще-то, были основания так говорить, он своими глазами видел количество денег в кошельке у расплачивавшегося с ним за стойкой клиента.

Кабатчик давно бы тихо удавил крысёныша, да его в своё время ему рекомендовали серьёзные люди, с которыми он вёл дело. Потому и держал Пушка пока в клетке, ожидая решения своих бугров.

В последней от начала прохода, находящейся также слева, камере, прикованное за ногу на цепь сидело нечто с кожаным ошейником, напоминающее женщину.

– Подожди, – сказал Кастет Малышу Гнусу.

– Мне тоже хочется пообщаться с этой свиньёй, – злорадно оскалился Гнус.

Так получилось, что в этот раз в подземелье Кастета оказались только знакомые Малыша. Но если против Пушка Гнус ничего личного не имел, то вот к находящейся в последней камере Тупице у него как раз личные счёты были.

– После меня, – остановил порыв Гнуса кабатчик.

Кастет открыл решётку и вошёл в камеру. Сидевшая раздетой в камере грязная здоровая бабища с разбитым лицом и кровавыми синяками на теле тихонько утробно завыла и отползла в угол, где было отверстие для оправки нужды.

Но отползание мало помогло этой грязной глыбе мускулов. Кастет снял с крюка на стене короткую, но толстую кожаную плеть и принялся со всей силы избивать бабищу.

Та выла, опустив голову, стараясь спасти её от ударов тяжёлой плети, и закрыв рот руками, чтобы её крики не были слышны за пределами подвала.