Война уже началась

По крайней мере, его собирали из кирпича, а не из фанеры. И грязи развели – как в городе… Из-за бетономешалки, окутанные сизым табачным дымом, торчали ноги в кирзачах. Ширококостная малярка-штукатурка – исконно русская женщина с замученным лицом и в целлофановых кульках поверх штиблет – неторопливо жевала бутерброд.

Я взглянула на часы – начало четвертого, отошла от окна и опять развалилась на кровати. Мысли путались. Ничего не происходило, но в голове уже царило безобразие. События последних дней вертелись в памяти веселой каруселью, вызывая досадное головокружение.

В ту пору я была еще далека от мысли о кукловодах, марионетках и невидимых ниточках, за которые дергают, но что-то меня определенно настораживало. Я пыталась понять, что, но каждый раз логическая цепочка, которую я упрямо собирала, рвалась, и на поверхность всплывали мелкие бытовые заусеницы.

На одной из ретроспекций я и уснула. А проснулась от яростной долбежки в дверь. Подскочила, всклокоченная, заметалась. Машинально стала себя ощупывать – да одета я, одета…

– Динка, шо цэ такэ? Отверзай калитку, – забубнил под дверью Гулька.

 – Ну чего ты там – рожаешь, что ли?

Я отбросила крючок. Он ворвался встревоженный, но, увидев меня такую – никакую, не утерпел, расхохотался. Можно понять, сто чертей. Волосья дыбом, глаза из орбит…

– Вот так дела, – заявил. – Мы тут, значит, пупки рвем, а они, значит, почивают.

Я машинально глянула на часы. Стрелка отвалила от семи. Ужас.

– Где тебя носит, бродяга?

Гулька бросил на стол газетный сверток и пластом рухнул на кровать.

Видок у него был донельзя усталый, но в принципе довольный.

– Собирайся, Динка. Я вышел на один важный канал, по которому мы как сыр в масле проскочим к твоим чудакам-таежникам. Проводник – высший класс. Ух…

– Нет, ты сначала расскажи, – потребовала я. – Собраться – это подпоясаться.

– Тогда жуй, – он кивнул на сверток. – Там еда. Картоха, мясо, травка зеленеет… У бабки купил, через дорогу. Налегай, Динка, а то, чую, у тебя с утра маковой соломки…

– Росинки, – поправила я.

– Именно, – хихикнул Гулька. – Словом, жуй. И между тем слушай.

Пока я глотала рассыпчатую картошку, Гулька выдавал результат. «Важный канал» назывался дядей Федей-бобылем. Обитал оный дядя в бараке неподалеку от прибрежных заброшенных складов. А промышлял по жизни тем, что добивал в тихих заводях Аваша и Черноярки оглохшую рыбу, которую потом втихую реализовывал мелким оптовикам из Октябрьского, наезжающим на грузовиках.