Убырлы кеше

 – Плетнёв тут же снова стал грозным и продолжил давать указания Макарке: – Тимошке скажи, чтобы помывочную да мои покои поглядел. Догадываюсь, какие у них тут холопы расторопные.

– Ой, обижаешь, Никита Игнатьич! – взмолился князь.

– Клопов-то хоть нет?

– Откуда ж им быть, батюшка?

Макарка тут же предложил:

– Может, я сам, бать? Ну… проверю всё. Я ж тоже знаю, что да как быть до?лжно. Знаю, что на жёстком спать любишь, да чтобы киселя клюквенного не забыли приготовить, а в баньке, чтобы помимо дубовых, можжевеловый веничек сыскался.

– Делай, как я сказал. Ты ж боярский сын! Пусть Тимошка хлопочет, а ты гляди у меня, девок князевых ла?пать не смей!

– Да по?лно, бать! – хохотнул Макарка и игриво подмигнул Настасье. Щёки у той ту же сделались пунцовыми. Боярин-гость тут же отвесил парню увесистого леща.

– За что? – со смехом завопил Макарка.

– Объясню опосля, ступай.

Макарка крутнулся на каблуках, ещё раз хитро глянул на Настасью и посеменил к товарищам.

– А ты, Тихон, людей моих определишь на постой и готовь дочку в дорогу. Завтра поутру на Москву отправляемся.

***

Когда пропели петухи, в Настасьину светёлку вошли Глашка, Дунька и тётка Лукерья. Одели Настасью во всё новое: длинную белую рубаху с золотым шитьём, поверх неё – ещё более длинный парчовый сарафан; поверх сарафана – летник с собольей оторочкой, богато расшитый золотом; в косу вплели шёлковые ленты, монисто коралловое на шею нацепили; на голову водрузили высокий соболий столбунец.

Припрятанный у Лукерьи запасец всё же был потрачен. Однако обошлись без Глашки, отчего та злилась и всячески морщилась, стараясь показать, что ей не особо нравятся купленные накануне наряды.

С непривычки Настасья чувствовала себя неуютно: «А коль и впрямь царицей сделаюсь – что ж, это всю жизнь такое носить?» Когда юная княжна вышла на крыльцо, её уже ожидали.

Все четверо московских стояли поодаль ору?жные, переминались с ноги на ногу.

Макарка что-то шептал мордатому, оба посмеивались. Чернявый с длинными усами и куцей бородёнкой что-то нашёптывал на ухо своему коню, трепал рукой густую длинную гриву. Четвёртый стоял отдельно и не отводил взгляда от своего боярина.

Князь Тихон с московским боярином подошли к Настасье – та упала перед отцом на колени, расплакалась. Князь Тихон перекрестил дочь, поднял её и обнял и тоже прослезился.

– Жаль, мамка тебя не видит, – процедил князь.