Равки

До сих пор челюсть болит. – Он потёр скулу. – Нас с училища помнишь? Ходили перед старшими офицерами, как две Магдалины перед апостолами.

– Ну смотри сам.

– Смотрю, Игорёх, смотрю в оба, и вижу, что хороший офицер вырастет, и надёжный товарищ.

И только он это сказал, появился Саня в своём обычном состоянии "рот до ушей", с двумя дымящими кружками в руках:

– Товарищи офицеры, чай. Осторожно, горячо.

Они приняли кружки, а молодой застыл, повернув голову в сторону чащи.

– Ты чего, Сань? – спросил Волков.

– Дым, вроде…

– Точно не от горелки?

– Не, дерево горит.

Охотники встали, повели носами.

– Вроде да, – сказал неуверенно Шумилов. – Оттуда тянет.

– Где дым – там люди. – Волков натянул на плечи рюкзак и подхватил ружьё. – Пошли, узнаем, где очутились. Сань, у тебя нос как у собаки, иди вперёд.

Виноградов без промедления нырнул в лес.

* * *

Шумилов знал молодого всего ничего. Три дня назад, утром, Виктор спустился в подвал ДОФа поколотить грушу.

Возле груши боксировал белобрысый парень с широкой рязанской физиономией. Он не сразу заметил в проёме недовольного крепыша с тонкой полоской чёрных усов, а, как увидел, придержал раскачивающуюся грушу и сказал, извиняясь:

– Доброе утро! Зашёл вот размяться, ничего? – и поспешно добавил: – Если я вам мешаю, могу уйти.

– Оставайся, зал общий, – без удовольствия разрешил Шумилов и снял с крючка скакалку.

Парень продолжил истязать грушу, настороженно поглядывая на Виктора, но тот упёрся отрешённым взглядом в лампу под крашенной решёткой. Шумилов любил эти ранние утренние тренировки в пустом зале, считал его своим, и понимал, что не прав, но ничего не мог поделать. Он злился на парня и злился на себя за свою злость.

Хорошо разогревшись, Шумилов бросил ревнивый взгляд на занятую грушу и нырнул под канаты. Виктор боксировал с тенью, как с непрошенным гостем и не смотрел в его сторону, но слышал, что удары стали слабее и реже, потом вовсе затихли.

– Не хотите спарринг?

На ринге чинов нет, но многие ли свежескроенные летёхи примут сразу эту истину? В том, что пацан только из училища, сомнений не было: его выдавали глаза.