Парадигма

Жакерас перестал молиться, по-отечески улыбнулся. В его глазах ни тени злобы, пальцы спокойно перебирают шарики четок. В дрожащем свете он, кажется, словно принадлежит другой реальности – той, в которой нет места боли, нет жестокости, осад и разгневанных рабов.

– Я, как и все, мудрейший, – начал старик, – пытаюсь возвать к милости великого Баамона, проглотившего наш несовершенный мир. Надеюсь, когда-нибудь я достучусь до сердца верховного бога, и он одарит меня ответами. Пока же ощущаю лишь его незримое присутствие.

Его голос мягок, тягуч, без какой-либо примеси снисходительности или высокомерия. По крайней мере, седобородый не пытается задеть, напомнить о цели своего приезда.

– Ты так говоришь, старик, будто это ты тут тгон, – заметил управляющий. – Предупреждаю: следи за языком, жалкий пёс!

– Хжай, не надо оскорблять нашего гостя, – спокойно сказал Релин.

Старик аккуратно снял с кистей четки, бережно, точно держит только вылупившегося птенца, положил их в широкий карман халата.

– Вы так добры, – вымолвил он. – Вижу, вы сегодня в простой одежде. Добрый знак.

– Почему? – спросил тгон. – Есть какие-то скрытые смыслы в складках моей туники? Или предсказываете будущее по пятнам от вина?

– Вовсе нет. Обыкновенная житейская наблюдательность: вам, о мудрейший, гораздо комфортнее ходить в обычном балахоне, чем щеголять в золотых украшениях.

– Не забывайся, собака! – воскликнул управляющий.

Релин бросил хмурый взор на него, махнул рукой, призывая успокоиться.

Затем повернул голову в сторону седобородого.

– Как устроились? – спросил он.

– Хорошо, господин, – ответил Жакерас, продолжая тепло улыбаться. – Жаль лишь наших верблюдов – бедные животные служили нам верой и правдой долгие месяцы. И так бесславно закончили…

– Как только в ближайшие дни бунт подавят, я возмещу потери, – сказал тгон.

– Это очень благородно с вашей стороны, о величайший.

Одна из свечей на ближайшем треножнике погасла, оставила после себя космы седого дыма.

Тьма тут же воспользовалась случаем и пожрала часть колонны. В груди Релина разлился холод, схватил ледяными скрюченными пальцами сердце. Чувство ирреальности происходящего усилилось. Будто, кроме главного зала, теперь больше ничего не существует. Стоит только войти во мрак – и всё, навсегда затеряешься. Не нащупаешь двери, не наткнешься на стены, не услышишь шум толпы.

Озноб прокатился по телу.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросил седобородый.